Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

Бернар использовал новый статус для немедленной перетасовки двора, укрепления собственного положения и создания личной сети выдвиженцев, возвышения родичей и блокировки прежних способов доступа к власти и привилегиям. Лотарь, который десятью годами ранее стал соимператором, с того момента именовался так во всех императорских документах. Но после возвышения Бернара имя Лотаря стало исчезать из документов. Все это время он находился в Италии и наблюдал за событиями со стороны. Впрочем, происходящее не могло его радовать. Пипин Аквитанский хотя бы отчасти считал себя ответственным за неудачный поход 827 года и злился. Кроме того, не удалось полностью нейтрализовать Матфрида и Гуго. Хотя они были отосланы от двора, но сохранили политические и социальные связи, накопленные за время карьеры. Среди близких им были и два старших сына Людовика Благочестивого (Лотарь был зятем Гуго, а Пипин – командиром незадачливой армии). Когда взошла звезда Бернара, старая гвардия осталась очень-очень недовольна – и зла.

Бунт вспыхнул быстро.

Не прошло и года с момента собрания в Вормсе, где произошло возвышение Бернара, как император собрал франкскую армию близ Орлеана, чтобы начать кампанию в Бретани – одной из тех приграничных областей, против которых Каролинги традиционно воевали весьма успешно. Людовик Благочестивый с небольшой группой солдат выдвинулся вперед, на разведку. Это было роковое решение.

Без императора армия была перевербована. Гуго и Матфрид обошли основные силы сзади и полностью подчинили их своему контролю. В немалой степени этому способствовали связи со старой гвардией, которая недолюбливала Юдифь и Бернара. К Гуго и Матфриду присоединились представители высшей знати, люди, приближенные не только к Людовику Благочестивому, но и к Карлу Великому. Они относились к высшим эшелонам франкской власти, что говорит о всеобщем недовольстве возвышением Бернара. Вместо того чтобы направиться в Бретань, армия двинулась в обратном направлении, к Орлеану. Здесь Гуго и Матфрид сместили кузена Бернара, Эда, и Матфрид вернул свои земли. Затем были посланы гонцы к Пипину Аквитанскому, и тот появился очень быстро – пожалуй, даже слишком быстро. Он присоединился к мятежникам, и они двинулись на Париж.

Известие о бунте в армии потрясло Людовика, но он не стал впадать в панику. Присутствие Гуго и Матфрида показывало, что причина конфликта – распределение власти при дворе, а вовсе не прямая угроза императорскому правлению. Он считал, что сумеет принудить их к покорности, а если не удастся, вступит в переговоры. Ему уже удалось провернуть это с Бернаром Итальянским в 817 году, и не было никаких оснований полагать, что трюк не сработает вновь.

Людовик Благочестивый вызвал королеву Юдифь, чтобы они вместе могли перехватить мятежников в императорском дворце в Компьене, чуть севернее Парижа. По-видимому, именно там император узнал, что его старший сын, соимператор Лотарь, с армией сторонников движется на север из Италии, чтобы поддержать брата Пипина и недовольную знать. Проблемы Людовика становились все серьезнее, и он это понимал. Был ли Лотарь изначально участником заговора? Воодушевленные Матфрид и Гуго (и Пипин) составили план. План был простой: унизить императора (неясно, планировалось ли его сместить или просто унизить), избавиться от Юдифи и убить Бернара Септиманского.

С точки зрения мятежников, вся пьеса была трагедией. Хотя у них был перевес сил, они полагали, что их вынудили на подобные шаги, поскольку император поддался влиянию дурных советников (главным образом Бернара) и пренебрег общим благом. Армии франков терпели поражение на границах империи – явный знак Божьего гнева на весь народ франков.

Мировые события, складывающиеся не в пользу франков, также доказывали немилость Бога. В начале IX века франки были поразительно грамотным народом. Они читали – и они писали. Сторонники мятежников, зная, что у них есть аудитория, сочиняли многочисленные проповеди, хроники и прочие документы, которые не дошли до наших дней. В них они убедительно доказывали, что причина несчастий народа – в императоре или, по крайней мере, в императорской постели. Повстанцы, как это ни парадоксально, использовали господствующую идеологию, согласно которой франки были богоизбранным народом, пользующимся расположением Бога. Эта идеология являлась прочным фундаментом, на котором строилась империя, особенно с тех времен, когда правители франков еще более укрепили эту веру своими военными победами и государственной мощью. Но теперь франки отступали. В империи настали тяжелые времена.

И мятежники углубили трещину в идеологическом фундаменте интеллектуальным оружием. Почему бы не атаковать противников пергаментом и чернилами, словами и проповедями, а не огнем и мечом? Мятежники полагали, что укрепляют империю, говоря горькие истины о ее развитии. Они указывали на проигранные битвы, утверждая, что, хотя император, несомненно, ответственен за это, но лишь потому, что поддался влиянию Бернара и новой королевы.

Обвинения звучали весьма впечатляюще, не уступая по сверхъестественной дикости словам Вигго. Историк Теган писал, что обвинения были слишком «зловонными, чтобы их произнести или поверить», но он, равно как и Астроном, подтверждал, что Юдифь использовала магические привороты, чтобы обмануть Людовика и заманить в постель Бернара. Но и Бернар был виновен – нельзя считать его простой жертвой женского ведовства. Поскольку Бернар был крестником Людовика, секс с Юдифью был не просто адюльтером, но инцестом. Архиепископ Лиона Агобард писал, что красота Юдифи была кривым зеркалом: за прекрасным лицом скрывалась грязная распущенность в постели, где королева постоянно наставляла рога императору[47].

В 850-е годы монах Пасхазий Радберт (он был связан с Валой, который одним из первых лишился власти после прихода Людовика Благочестивого и затаил обиду) описывал похождения королевы в самых грязных деталях[48]. Он был резко настроен против Юдифи, которую именовал Юстиной. И вот тут нам, просвещенным людям XXI века, следует сделать паузу и научиться понимать критику с точки зрения просвещенных людей IX века. Недостаточно просто сказать, что что-то в настоящий момент (конец 820-х годов) было дурно. Нужно совместить текущие события с историческими прецедентами, в идеале – библейскими. Таким образом, именование Юдифи Юстиной служило для просвещенных кругов двойным обвинением. Юстина, которую подразумевал Пасхазий, это императрица IV века, почти разрушившая Римскую империю и жестоко преследовавшая одного из Отцов Церкви, Амвросия Медиоланского (Миланского). Но это имя напоминало современникам еще и о ветхозаветной Иезавели, сыгравшей ту же роль в истории древнего Израиля. Иезавель была женой царя Ахава и убедила его поклоняться Ваалу, а не богу Израиля, и даже убила многих пророков, выступавших против такого шага.

Этими аргументами интеллектуалы-мятежники оправдывали нарушение вассальной клятвы. Они риторически связывали Юдифь с Иезавелью и Юстиной. Согласно такому женоненавистническому взгляду на историю, эти женщины не только принесли катастрофу своим царствам, но еще и пришли к власти с помощью черной магии. По крайней мере, стремительное возвышение Юдифи объяснялось именно этим. Некоторые мятежники утверждали, что Юдифь – ведьма,