Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

всех 5-й батальон Тифлисского егерского полка. Но потеря эта не была опасна и нисколько не ослабляла силу отряда. Батальоны были такие же, как прежде, и отряд мог бы выдержать еще не одно такое сражение. Убыль милиционеров не составляла большой важности и могла быть скоро пополнена. Легко раненные казаки и пехотинцы не хотели оставлять рядов, и их перевязывали в батальонах и сотнях. Победа возвышает дух. Все предвидели дальнейшие движения, не хотели отставать и желали быть участниками хотя нравственных удовольствий, которые должна была предоставить нам выигранная битва. В нашем положении одно уже свободное вторжение в неприятельскую землю была награда победителей, потому что в этом каждый солдат видел свое достоинство и наше превосходство: «Попирать землю врага, как говорится, есть наслаждение!» Начальник отряда генерал-лейтенант барон фон Врангель, – которому принадлежит вся честь победы, потому что действия производились не по приказанию старшего начальника, а по его собственному убеждению и решимости, и потому что предприимчивость и решимость на битву, при такой огромной несоразмерности сил, какая была между нами и турками, составляет, как великий труд души, одно из важнейших достоинств военного и всякого другого звания человека, – был также ранен в ногу, но не хотел оставлять отряда.

Мне случалось после слышать рассказы турок, бывших в этом сражении, и объяснения ими причин нашей победы. Они говорили, что мы лезли вперед как сумасшедшие; другие полагали, что мы навели на них какое-то колдовство, очарование, от которого они обеспамятели и ничего не видели. Некоторые из пробегавших в ночь с 17 на 18 июля, или на другой день сражения утром, мимо армянского монастыря Сурб-Оганеса, находящегося в Турции, в 60 верстах от поля сражения, рассказывали монахам, что когда загремело между горами наше «ура!» и они вдруг увидели близко от себя чертовские, как они выражались, рожи русских солдат, то после этого ничего уже не помнят, что было, не знали, что делают и куда бегут, и опомнились только к вечеру, далеко, когда убедились, что русские за ними не гонятся. Наше спокойствие целый час под пулями, когда мы отдыхали, потом молчаливо-упорное наступление под градом пуль, ядер и картечи чрез узкое ущелье, из которого мы вышли как из жерла пламени и дыму, и потом громкое «ура!» перед самым ударом в штыки, возвещавшее решимость на смертельный, невозвратный бой, – все это навело на турок очарование ужаса. Войсковой старшина Чернов и другие находившиеся с казаками и милиционерами на третьей вершине, влево от ущелья, были зрителями нашей атаки центра и всего поля сражения, которое было под ними как на ладони, и рассказывали нам после свои впечатления. По словам их, с этой сценой не может сравниться ни одно зрелище оперы с самыми великолепными декорациями. Мы выдвинулись из ущелья, за южные покатости горы, окруженные кольцом дыма и огня наших застрельщиков и орудий и охваченные еще более широким кругом густого дыма турецкого огня, в котором как в облаке горела беспрерывно молния выстрелов. У зрителей замирало сердце и захватывало дух, когда неприятельская картечь или ядро раздваивали нашу маленькую ротную колонну и в ней виделся промежуток, но колонна смыкалась и шла. Потом раздалось «ура!», все смешалось и покрылось облаком дыма и пыли; ничего не было видно. Минута сомнения и ожидания была страшная. Наконец вдруг раздался между нашими милиционерами, смотревшими также с этой горы на сражение, общий крик: «Осман бежит! Осман бежит!» Черные массы неприятеля рухнули, как горный обвал, и рассыпались в бегстве по южному склону.

Вспоминая прошедшее, я убежден, что если бы не было дела 23 июня и тогдашнего возвращения нашего к Игдырю, которое могло казаться отступлением и одушевило башибузуков, и потом, главное, если бы не было успеха их над сотнями Чернова утром 17 июля, когда вид взятых в плен людей и отрезанных голов одушевил Селим-пашу и заставил его решиться идти со всем отрядом на границу, то, вероятно, даже верно не было бы и сражения 17 июля, особенно в таких размерах, в каких оно произошло. Все трудности и неудачи перед сражением, даже то, что мы опоздали к перевалу и наша кавалерия не могла занять его прежде башибузуков, – обратились в нашу пользу. Без них Селим-паша не решился бы вывести в бой свой корпус и остался бы с пехотой и артиллерией внизу на равнине, наша встреча на перевале ограничилась бы одним делом с башибузуками и даже победой над ними, Селим-паша отступил бы с пехотой в порядке к Баязету, и я не знаю, что были бы тогда наши действия и чем бы они кончились. Сосредоточение всего турецкого корпуса на границе дало нам возможность разбить его весь наголову и решить все эти вопросы одним ударом. Вот от чего иногда зависит сцепление событий и участь воюющих сторон. Если бы Селим-паша отступил к Баязету, имеющему укрепленный замок, то мы, без сомнения, не решились бы брать его; такие действия, как видно, вовсе не входили в план войны князя Бебутова. Наш отряд имел назначение охранять Эриванскую губернию и был мал, чтобы разделиться: одну часть оставить для защиты наших границ, а с другой идти к Баязету, потому что, двигаясь к этому городу, мы отдалялись от наших пределов и открывали их курдам и башибузукам. Если бы мы успели даже оттеснить одними маневрами Баязетский корпус от г. Баязета, то это все-таки не привело бы ни к чему важному, потому что мы не могли бы уйти за ним далеко и на продолжительное время от Эриванской губернии. Нравственное состояние войск и положение дел не изменились бы: неприятель сохранил бы присутствие духа и действовал бы смелее, мы должны были бы действовать осторожнее и даже не могли бы воспользоваться спокойной стоянкой в Баязетском санджаке. Без двух случаев, отступления 23 июня и разбития башибузуками Чернова 17 июля, только один способ мог приковать рассчитанными действиями счастье и победу к нашим знаменам в такой же степени, как Чингильская битва, т. е. совершенное уничтожение неприятеля и обеспечение себя, – это если бы мы перешли где-нибудь границу, стороной, не по главной, а по боковой дороге, скрытно, без обозов, и напали на турецкую пехоту у Карабулаха или Арзапа, так чтобы не дать ей времени отступить в порядке, а разбить и рассеять ее. Мне кажется, это предприятие не было бы опасным и рискованным; вся трудность заключалась скрыть свое движение, а напав неожиданно, мы разбили бы турок еще вернее, чем в сражении 17 июля. Если бы мы были открыты и пехота неприятеля успела бы отступить в