Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

В Карабулахе стояло несколько сот пустых палаток турецкого лагеря. Кругом совершенное молчание. Много вещей было разбросано кругом и в палатках; все, что было получше, досталось казакам и солдатам. Хотя можно было опасаться, что у турок существовал тиф и другие заразительные болезни, и было бы полезно не брать вещей их, но запрещение не принесло бы никакой пользы. Зараза, если бы она существовала, перешла бы к нам и прежде от вещей, которые взяли с убитых и раненых; и вообще большой массе людей напрасно отдавать некоторые мелкие распоряжения, за исполнением которых невозможно наблюсти. К счастью, никакой заразы не было. В Карабулахе течет из скал ключ холодной воды, впадающий тут же в большое озеро, заросшее камышом, и разливающееся на несколько верст к стороне Баязета и к востоку. У ключа и вдоль берега лежало много умерших турок, которые, раненые, имели еще силы добежать до воды, чтобы напиться, – и возле нее умерли. Некоторые умерли, прислонясь к камням в сидячем положении, некоторые лежа над водой, которую пили, а некоторые забежали в болото, чтобы скрыться в камышах, и погибли там. Мы впоследствии встречали еще много и далеко от поля сражения на дорогах и в стороне их, преимущественно возле воды, гниющие трупы людей, умерших от истощения и потери крови во время своего бегства. В палатках карабулахского лагеря нашли только одного живого и больного негра, который в сильной степени лихорадочного припадка или другой болезни не мог бежать с другими. Его успокоили, дали ему водки и велели идти в Баязет. Он с усилием встал и прошел за нами несколько шагов; потом мы вдруг услышали позади себя выстрел и узнали, что какой-то армянин, житель Эриванской губернии, не принадлежавший к милиции, но следовавший за нами, застрелил негра. Мы остановились, армянина привели к нам. Это был старик лет под 70. Его спросили: за что он убил негра?

– Арабы, – отвечал он, – в прошедшем году разорили дом мой и убили двух сыновей моих. Мне хотелось отомстить и убить хотя одного араба.

– Но ты убил безоружного, пленного и больного. Это называется просто убийство!

– Все равно, – отвечал армянин, смотря на нас с удивлением. – Я имел право мстить всем арабам. Моих двух сыновей убили.

Хотя в подобных обстоятельствах, когда люди истребляют друг друга тысячами и жизнь человеческая в глазах всех кажется так же малоценна, как жизнь мухи, трудно было судить армянина по всей строгости законов, как за убийство в обыкновенное время, но с нами были магометане, наши милиционеры и курды, которые могли объяснять поступок армянина религиозной или племенной ненавистью, в которой мы были посредниками, и мы не могли знать, действительно ли у Армянина убили двух детей. Приличие и справедливость требовали наказать его, но нельзя было обижать и армян, находившихся с нами и служивших в нашем войске. На походе суд и расправа недолги, казаки наказали его нагайками и отпустили. Все остались довольны.

В 5 верстах за Карабулахом дорога раздвояется, одна идет прямо в Баязет, другая направо у подошвы южных покатостей к армянскому селению Арзапу. На перекрестке дорог нас встретила толпа жителей этого селения. Они поздравляли нас с победой, выказывали большую радость, что мы побили турок и освободили их от притеснителей, и объявили, что близ Арзапа стоит пустой турецкий лагерь, главный, гораздо бо́льший, чем у Карабулаха. От них мы узнали, что турки бежали из Баязета вчера же, и что нет ни одного турецкого солдата на далеком расстоянии. Вскоре мы заметили другую конную толпу, ехавшую по дороге из Баязета. Это были почетные баязетские жители, мусульмане и армяне, в том числе армянский священник, приехавшие депутацией от города изъявить покорность русским и просить начальника занять Баязет нашими войсками. Они подтвердили показание арзапских армян, что турки бежали из Баязета еще вчера и бросили там все военные и продовольственные запасы, что толпы их, бежавшие с поля сражения, не заходили в город, и теперь, вероятно, очень далеко. Мы дали депутации казачий конвой, отправили ее к начальнику отряда, а сами отправились к Арзапу, до которого оставалось еще около 5 верст. Когда мы подъезжали к Арзапу, женщины вышли к нам навстречу и, кланяясь, били себя в грудь и кричали: «Аман! Аман!» – Они боялись, что мы будем грабить. Арзап окружен, как и многие другие армянские селения в Турции, глиняной высокой стеной; дома устроены из камней, врыты до половины в землю, некоторые обмазаны глиной, и со стороны улицы выбелены. Рядом с жилой половиной находятся, также врытые в землю, булятники, то есть конюшни и хлева, в которые загоняют зимой буйволов и прочую домашнюю скотину. Небольшая армянская церковь, довольно старинной и лучшей, чем дома, постройки. Турецкий лагерь стоял по другую сторону селения, на берегу горной реки. Все в нем показывало поспешность бегства. Бо́льшая часть палаток стояли на своих местах; некоторые были сняты, свернуты и брошены. Везде валялись патронные ящики, ранцы, манерки, амуниция, одежда, мешки, посуда, белые сухари, выпеченные маленькими круглыми булками, ячмень, мука и проч. Арзап был также завален складами сухарей, ячменя, пшеницы, ружей и медной посуды, которую почти всю, ненужную нам, подарили впоследствии жителям, но они, впрочем, еще до нашего прихода достаточно поживились в турецком лагере. Турецкие палатки гораздо удобнее наших, они имеют вид островерхого конуса, сшиты из белой бязи, плотной бумажной материи, и некоторые выкрашены зеленой краской. Так как бока их круты и бязь плотная, то в них люди гораздо лучше защищены от дождя, и хотя бязь бумажная, но гораздо крепче нашего равендука и фламского полотна; многие турецкие палатки потом служили у нас два года, оставаясь постоянно разбитыми на открытом воздухе, не пришли в ветхость и, может быть, служили бы еще долго. Палатки начальников имели значительную величину и разную форму, круглую или продолговатую; некоторые, вероятно, палатки паши, подбиты шелковой материей. Вообще почти весь лагерь был новый, его роздали после всем войскам, преимущественно кавалерии, которая не имела своего лагеря. Пока мы осматривали его, армяне рассказывали нам подробности суматохи 17 июля. Бо́льшая часть людей Баязетского корпуса с поля сражения бежала к стороне г. Вана, не заходя ни в Баязет, ни в Арзап. Во время боя в лагере оставались разного звания люди и прислуга. Когда распространился слух, что турки разбиты, они стали было снимать палатки и убирать вещи, но беспрестанно повторявшиеся крики: «Москов идет! Москов идет!» – заставили их все бросить. Они захватили только более ценное, что попало под руки, не разбирая своего и чужого: пользуясь