Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

другим именем: концентрационные лагеря – в честь похожих поселений Reconcentrados, созданных испанцами на Кубе в конце 1890-х. Это название станет призраком, преследующим человечество, и в XX веке, переполненном гуманитарными катастрофами, британские концлагеря станут первыми.

Конечно, британским концлагерям далеко до нацистских лагерей смерти, появившихся 40 лет спустя. Но это все равно расчеловечивающий кошмар. Люди там обречены на болезни, голод и насилие. Жизнь в них деморализующая, бесцельная, токсичная и жестокая. В лагере нечего делать, кроме как сидеть без дела весь день. Люди набиваются по 8–12 человек в палатку, порой спят на голой земле. В лагерях невыносимо жарко днем и пронизывающе холодно ночью. Одеял на всех не хватает. Нет мыла. Почти нет топлива. Мало кроватей. Нет чистой воды и не на чем ее вскипятить. Голодные пайки. Червивое мясо. Кофе с привкусом меди. Никаких свежих овощей. Никогда нет молока. Ни малейшего комфорта. Никакого уединения. Стоит жара, тучи мух, свирепствуют кишечные инфекции, а вода кишит амебами. Болезни повсюду – тиф, корь, грипп. Все говорят о смерти – кто умирает, а кто уже умер, – и от ее гнилостного запаха никуда не скрыться.

Как только подробности просачиваются в свет, люди по всему миру клеймят эти лагеря как хладнокровную жестокость. В прессе появляются печальные письма – в том числе от британских солдат, пишущих о ненависти к собственной службе. Многие англичане шокированы. Люди вроде Рассела, когда-то яростно поддерживавшие войну, словно получают пощечину от отчетов о нарастающем гуманитарном кризисе. Для самого Рассела концентрационные лагеря знаменуют начало пожизненного антивоенного активизма.

Утилитарист до мозга костей

Китченера не трогает критика его концентрационных лагерей, потому что для него они – средство достижения цели. Как бы ужасно они ни выглядели, он считает их прочным фундаментом для решительной победы. Он видит в продолжающемся вооруженном восстании буров экзистенциальную угрозу – как для успеха войны, так и для его личного будущего. И в своем одержимом желании закончить войну быстро и решительно он принимает этот ужас как необходимую меру. «Я бы хотел избавиться от этих лагерей, – признается он в письме коллеге, – но это единственный способ усмирить страну».

Но он, конечно, ошибается. Создание концентрационных лагерей во время Англо-бурской войны – один из худших примеров искаженного утилитаризма в истории человечества. Это философия, оправдывающая неэтичное поведение старым клише о том, что цель оправдывает средства, – это одна из самых страшных лжей. Благие намерения никогда не бывают так хороши, как мы себя убеждаем. Ложь самим себе и окружающим относительно наших намерений – одна из классических форм человеческого обмана. Для большинства людей лгать об истинных мотивах так же естественно, как дышать.

Это классический самообман. Исходы имеют скрытую природу. Конечный результат – это точка, куда ведут тысячи путей, но достижение цели никогда не должно служить прощением для преступлений. Нельзя оправдывать ужас тем, что цель оправдывает средства. Жестокость во имя так называемого высшего блага – это все равно жестокость. Причинение смерти по неосторожности – это все равно форма убийства. Этика, которая фокусируется на результате, оправдывая путь к нему, глубоко порочна. И действия Китченера – лучшее тому доказательство.

Но настоящая проблема утилитаризма в том, что он слишком легко сдает позиции морали. Результаты по своей природе идиопатичны. Конечные состояния – это пункт назначения, к которому ведут тысячи разных путей. Достижение цели никогда не должно подразумевать игнорирование преступного поведения. Нельзя оправдывать чудовищные поступки заявлением, что цель оправдывает средства. Жестокость во имя так называемого высшего блага – это все равно лишь жестокость. Причинение смерти по халатности – это все равно форма убийства. И этический подход, игнорирующий человеческие ужасы, глубоко порочен, что и доказывают действия Китченера в Англо-бурской войне.

В концентрационных лагерях погибнет в шесть раз больше людей, чем на полях сражений. И в конечном счете лагеря не помогут закончить войну. Это сделает другая инновация – придуманная для скота, но применявшаяся к людям.

Но решающий перелом в войне обеспечило другое: британцы опутали страну тысячами миль колючей проволоки, соединяющей цепочки самодельных фортов из жести и земли – так называемых блокгаузов. По сути, это были земляные насыпи, на которых возводили круглый жестяной форт: конструкцию типа «сэндвич», где землю засыпали между листами гофрированной жести, прибитыми к деревянным столбам. Китченер начинает строить эти примитивные блокгаузы повсюду с целью заблокировать, отрезать и замедлить любые отступающие отряды коммандос. И это работает.

К концу войны британцы построят 8 тысяч таких блокгаузов, где разместятся 66 тысяч солдат, и протянут между ними около 3700 миль колючей проволоки. Они заключат 15 тысяч квадратных миль Трансвааля и 17 тысяч квадратных миль соседнего Оранжевого Свободного Государства в паутину из жести, грязи и оцинкованной стали. Это дает британцам возможность задействовать ошеломляющую тактику кавалерии – так называемый паровой каток. Войска, развернутые в длинную цепь, прочесывают опустевший вельд, выбивая коммандос из укрытий и отрезая им любые пути к отступлению.

Это-то и позволит изолировать повстанцев и сломить хребет сопротивлению. К концу 1901 года Китченер практически откажется от концентрационных лагерей и свернет политику «зачистки территории». А несколько месяцев спустя, в мае 1902 года, в Феринихинге наконец будет подписан мирный договор.

* * *

Оглядываясь назад, мы так часто ошибаемся, когда речь заходит об уроках войны, даже если мы смотрим на военные данные. Расходы. Потери. Погибшие мирные жители. Количество потерянной или захваченной земли. Эти факторы делают победу и поражение очевидными, но самим данным часто не хватает связи с реальностью. Война и способы ее ведения содержат в себе урок для оснований математики. Ирония в том, что наш путь к цели может оказаться безнадежно запутанным, какими бы прозрачными ни были наши подсчеты и какими бы благими ни были наши намерения.

Данные без понимания глубинных механизмов, приводящих к результатам, подталкивают людей к неверным выводам. Никакая война не иллюстрирует это лучше, чем Бурская война, Англо-бурская война, Великая бурская война – так называемая забытая война. Она могла бы стать предупреждением о грядущих ужасах войн, но ее уроки были по большей части проигнорированы, включая самый главный: иногда лучший исход – это не победа, а предотвращение войны в принципе.

Такой же поверхностный анализ характерен для футурологии – и тогда, и сейчас. Ошибочные кабинетные рассуждения о любой войне, сделанные задним числом, порочны по той же причине, что и слабая футурология. Думая о будущем, мы опираемся на неверные допущения. Мы жадно глотаем обещания технологий, забывая о трудностях их внедрения. Мы полагаем: раз что-то кажется возможным сегодня, оно станет реальностью завтра, – не задумываясь всерьез, есть ли в этом