Неповторимый стиль. Как французы придумали высокую моду - Джоан Дежан

«Синдерелла» Перро — изначально лишь одна из двух разных версий этой архетипической сказки. В то время как была опубликована «Cendrillon», у нее была конкурентка: альтернативный вариант легенды о Золушке, на сей раз принадлежащий женщине, Мари-Катрин де Барневиль, графине д'Онуа. (Сказки Перро и д'Онуа вышли в свет с разницей всего в несколько месяцев, так что сложно сказать, какая из них является изначальной.) «Finette Cendron» д'Онуа (название можно перевести как «Лукавая Синдерелла») делает туфельку фокусом всей истории Синдереллы. Прежде всего, знаменитый бал у д'Онуа выглядит совершенно по-другому: Синдерелла и принц не только не танцуют, они даже не встречаются. Вся сцена задумана как рекламное представление великолепного наряда, сшитого самыми талантливыми petites mains из всех, руками фей. Синдерелла кружится, чтобы продемонстрировать его и, конечно, «алые бархатные мюли, все расшитые жемчугом». Она теряет свою туфельку, конечно, ненамеренно, это было бы все равно что Кэрри Брэдшоу отдала свои драгоценные Маноло грабителю. Она просто торопится домой, чтобы попасть туда раньше своих злых сестер.

На следующий день старший сын короля, принц Chéri[11], — отсюда, наверное, происходит наше современное клише «прекрасный принц», хотя на самом деле chéri означает «милый, нежно любимый», то есть он скорее мамочкин любимчик, чем гламурный красавчик, — находит «крохотную, чудесную» туфельку-мюли. По версии Перро, принц не проявляет интереса к туфельке как к таковой и думает лишь о девушке, что ее потеряла.

У д'Онуа же принц — такой герой, для которого туфелька — предел желаний. Истинный наследник Луция Вителлия, он «поднял туфельку, бережно повернул ее и так и сяк, нежно погладил и покрыл поцелуями, а потом взял с собой домой», вовсе не вспоминая о девушке, которой она принадлежала. С этих пор принц одержим самой прекрасной туфелькой в мире: он становится «совершенно другим человеком», перестает есть и отказывается выходить из дворца. Он живет только ради туфельки. Наконец король и королева, в панике от того, чем все это может закончиться, призывают лучших докторов из Парижа (ибо местом действия этой сказки является город самых лучших дизайнеров туфель), чтобы те сказали, что происходит с их наследником.

Специалисты наблюдают за юношей три дня и три ночи, понимают, что имеют дело с далеко зашедшим случаем фут-фетишизма, и выносят диагноз: любимый принц влюблен. Когда мать умоляет его назвать имя девушки, принц вынимает из-под подушки «свою маленькую детку, дорогую, крохотную туфельку-мюли» и объявляет: «Мадам, вот причина моей болезни». Так и не увидев и даже не подумав, какой может быть владелица мюли, он говорит, что женится на той единственной женщине, которая сможет надеть эту возлюбленную им туфельку (и этим самым гарантирует ему, что он сможет наслаждаться шкафами, забитыми крошечными «детками»-мюли). Родители рассылают во все концы королевства войска на поиски девушки с расшитой жемчугом алой мюли. Когда ее наконец привозят во дворец, подданные кричат от радости, королева «принимает ее в свои объятия и называет своей дочерью, король радуется еще больше». А принц Chéri? Ему удается кое-как выбраться из постели, он целует свою будущую невесту, точнее, лишь ее руку. «Она находит его красивым», он одаривает ее mille amitiés (комплиментами) и на этом удаляется из сказки.

Слово, которым Перро назвал обувь Синдереллы, pantoufle, сегодня переводится как «тапочка», в то время как в 1697 году пантофли, которые надевались на бал, явно являлись мюли на высоком каблуке (которым, к слову, было гораздо легче как бы случайно соскользнуть с ноги, чем обычной бальной туфельке). Когда придворные дамы Людовика XIV, подобно Синдерелле, надевали свои расшитые жемчугом мюли на самые пышные балы, они, таким образом, еще одним способом «рекламировали» новый сексуальный образ шикарной парижанки. Они открыто приглашали посмотреть на себя тех, чьи головы не могли не повернуться при виде выгодно выставленной щиколотки. Одержимые туфлями мужчины, которые не могли завладеть настоящими мюли Синдереллы из алого бархата, вскоре начали собирать крохотные туфельки из тончайшего фарфора, ставшие основным предметом коллекционирования сегодня: к началу XVIII века мастерские в Дельфте стали производить миниатюрные мюли, точь-в-точь повторяющие последние парижские модели. Как я уже говорила, у мюли долгая история. Но никогда еще эта сексуальная туфелька так нахально не выставляла себя напоказ: как быстро поняли производители дельфтского фарфора, мюли стали символом нового господства французских haute башмачников и чуда, которое они могли творить для своих клиентов, и мужского, и женского рода.

Альтернативная версия истории Синдереллы д'Онуа — прекрасный символ того, что мы могли бы назвать первым периодом одержимости туфлями в истории. В стране, где правил монарх, которому никогда не надоедало красоваться в новой обуви, туфли стали центром и фокусом любого наряда и многих душ тоже. Модницы, жившие при версальском дворе, стали первым поколением, которое способно было понять слова, сказанные недавно одной из таких одержимых на недавнем фешен-показе обуви о своей любимой модели: «Я не ношу их, они — объект желания. Посмотрите только на форму каблука».

«Король-солнце» сделался образцом для подражания и для модников, и для фетишистов. С одной стороны, он был и до сих пор считается монархом, который носил самые лучшие туфли. Любимец французской обувной индустрии сегодня, Кристиан Лубутен, чей самый первый бутик был расположен прямо за парижской площадью Побед, назвал «одними из самых своих любимых туфель» сандалии, в которые облачена конная статуя Людовика XIV, размещенная в самом центре элегантной круглой площади. Вместе с тем, когда, к концу своего правления, в 1713 году, Людовик XIV основал Ecole de Danse, основу современной Парижской школы оперы и балета, он обеспечил особам «с высоким подъемом»[12] на долгие века вперед прекрасный новый фокус для их одержимости.

Глава 5

От французских поваров до крем-брюле: как приготовление пищи превратилось в высокую кухню

«Бернар Луазо стреляет по звездам». Таким броским заголовком в январе 1991 года «The Economist» привлек внимание к селебрити-шефу ресторана «La Côte d'Or», что в бургундской деревне Сольё. Луазо (чья фамилия в переводе означает «Птица») был изображен с ружьем в руках. Фраза относилась к слухам, что Луазо должен был вот-вот получить третью звезду Мишлена, высшую из всех возможных оценку, от самого влиятельного путеводителя по ресторанам в мире, «Красного гида Мишлен», который иногда называют библией для гастрономов. Никто не мог предвидеть, сколь горько ироничным окажется этот заголовок дюжину лет спустя.

24 февраля 2002 года в своем доме неподалеку от знаменитого во всем мире ресторана Луазо застрелился из той