Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

Но и Яруна не осталось, только в месте, где он стоял, по полу перекатывались крошечные угольки.

* * *

Следующие минуты Стожар провел как в тумане: он метался по землянке и что-то искал. Кошка, уменьшившись снова до обычных размеров, громко мяукала, пытаясь позвать бортника. В конце концов он вышел за ней во двор, где обнаружил колодец, которого никогда здесь не было. Кошка запрыгнула на бортик и указала лапой вниз.

– Что тебе надобно? Выпить воды? – в отчаянии крикнул на нее Стожар, но быстро осекся – он готов был поклясться, что кошка подняла глаза к небу и выражение морды стало утомленным и недовольным.

– Пр-р-р-рыгай.

– Что? – округлились глаза у Стожара.

– С колдуньями из Нави р-р-разобраться можно лишь в Нави. Пр-р-рыгай, – мявкнула вновь кошка.

Стожар смотрел на нее как безумный – звери с ним еще не разговаривали. С другой стороны, какой только небыли он ни увидел за сегодня, так что говорящая кошка была не самой большой странностью.

Он подошел к колодцу и заглянул вниз – тот казался таким глубоким, что ни дна, ни воды не было видно.

– Издеваешься? Я же разобьюсь. Тем более я ненавижу глубокую воду…

– Близ-з-зких спасти хочеш-ш-шь? – зашипела на него кошка, выпуская когти и царапая деревянный бортик.

– Конечно!

– З-з-значит, прыгнеш-ш-шь.

Повода доверять кошке у Стожара особо не было, но и помощи ждать тоже было неоткуда. Он на всякий случай обернулся на дом, ущипнул себя за руку, надеясь, что все это – дурной сон. Кошка наблюдала за ним с иронией, но молчала.

«С другой стороны, а что еще остается делать?» – Стожар перелез через бортик колодца, набрал полную грудь воздуха, зажмурился и прыгнул вниз.

Ничего, кроме темноты кругом, больше не осталось.

Часть вторая. Навь

Вся тьма в мире не может погасить свет одной свечи.

© св. Франциск Ассизский

Потоком холодного воздуха Стожара завертело и вынесло из колодца на землю, рядом грациозно приземлилась черная кошка. Дрожа и отряхиваясь от мокрой грязи, он поднялся и осмотрелся: деревяный колодец находился за избой во дворе, засаженном травами и овощами, у бревенчатой стены стояли лопаты и грабли, но все равно что-то необычное ощущалось здесь. Стожар заметил, что тын[25] вокруг двора покосился, а на кольях висели старинные человеческие черепа. Вздрогнув, он продолжил осматриваться, осторожно огибая угол дома: за забором вся земля была растоптанной и рыхлой, будто здесь скакали кони или десятки людей. Деревья стояли кривые, темные, и ни одна травинка, ни один лист не шевелились от ветра, ни одной птичьей песни или шороха не доносилось. У Стожара, выросшего в обычном лесу, от этой давящей тишины по спине побежали мурашки – слишком все вокруг казалось замершим.

Кошка ободряюще мяукнула и завернула за угол бревенчатой избушки – бортник поспешил за ней, чтобы не потерять из виду. Перед входом в дом оказался высокий пень с корытом, а рядом на пеньке поменьше сидела женщина и ножом аккуратно чистила грибы, промывая их в лохани с водой. Голову и плечи закрывало несколько цветастых платков, из-под которых виднелись клетчатая юбка и светлая рубаха. С плетеного пояса свисали причудливые амулеты, ножи и сушеная куриная лапка.

– Баба-яга, – прошептал он, испуганно отшатываясь обратно за угол, но женщина услышала его и обернулась, недовольно поморщившись.

– Ишь ты! Каждый раз одно и то же: кто бы из вашего рода ни пришел – все «баба» да «баба»! Хамство у вас по крови передается, видать?

Стожар пораженно смотрел на худенькую девчонку с тонкими рыжеватыми косичками, замотанную во множество платков и свободно болтающуюся рубаху, которая была ей явно велика. Ей было не больше десяти лет, и на вид она была вся ломкая, неказистая, как птенец, который только учится прыгать и летать. Но вот глаза были странными, почти белесыми, один чуть темнее другого, и, казалось, заглядывали в самую душу – они выдавали в девочке существо древнее, нечеловеческое.

– А где Яга? – удивленно переспросил он, теряясь.

– А я тебе кто? – расхохоталась девчонка звонким, но визгливым смехом. Один передний зуб у нее был больше остальных и выдавался вперед.

– Ну…

– Ты в Нави, мире колдунов и мертвецов. Время здесь навсегда замерло для всех, окромя стража границы – меня. Поэтому я меняюсь постоянно, – примирительно взмахнула рукой девчушка, щелкнула пальцами, и рядом из земли выросло еще несколько пней. – Присаживайся, молодец, поведай про горести свои.

– Зовут меня Стожар, – бортник с опаской опустился на пень, поглядывая, как странная девочка шустро чистит грибы с ловкостью умелой хозяйки.

– Знаю. За тобой присматривала моя Чернушка.

Стожар ощутил, как об штанину ласково трется черная кошка, закручивая в кольцо пушистый полупрозрачный хвост.

– Внуч-ч-чка кота Баюна-а-а, меж-ж-жду пр-р-рочим, – надулась она.

– Очень гордится этим, нежить пушистая, – криво, но беззлобно усмехнулась Яга. – А ты короб свой принес, с которым по лесу и за медом ходишь? – вдруг подняла она глаза на Стожара.

– Нет, – совсем растерялся бортник. – Так ты меня знаешь? Откуда?

– Чернушка, добудь! – топнула ногой девочка, и кошку внезапно сдуло порывом ветра. – Я за вашим родом давно наблюдаю. Мать твоя здесь тоже побывала – искала лекарство для отца, а нашла беду. Да и бабка приходила – искала колдовских тайных знаний, и нашла, да не у меня. Теперь твоя очередь настала счастья пытать.

– Я здесь за другим. Мне нужно найти пропавшего друга, исцелить любимую и отца из мира мертвых вытащить. Ведьмы из Нави, которые все беды подстроили, сказали, будто лишь они смогут помочь. А еще, что мне на роду написано быть злым колдуном. Правда или нет?

– То непросто будет растолковать, – проницательный взгляд светлых глаз Яги был жутким, голову она склонила набок. – Видишь ли, все живые люди живут в Яви – там их сила, все стремления и мечты, все хорошее и светлое, что в душах есть. Но у каждого живого в Нави есть темное отражение – оно хранит тайны, страхи, гнев и злые помыслы. Если человек старается честно жить, добрые дела свершать и не печалиться понапрасну, близких не изводит – то и его жизнь ничто омрачать в Яви не будет. Но чем больше он вреда людям причиняет, недобросовестно к власти стремится или к злу – тем сильнее становится его отражение здесь, в