Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

— Аксёнова Анна Дмитриевна, — отчеканила женщина хорошо поставленным голосом.

Веяло от неё таким холодом, что я поёжился, но пожал протянутую руку и представился, чуть склонив голову.

— Туманов, Олег Николаевич, директор.

— Мы знаем, кто вы. — Её тонкие сизоватые губы тронула снисходительная усмешка, а глаза, глубоко утопленные под надбровными дугами, чуть сузились. — Слава о вас гремит по всей округе.

Я вежливо улыбнулся, хотя тон, которым она это сказала, звучал насмешливо.

Мы прошли в зал, за нами зашли ребята, расселись за столами по одному. И я взял конверт с темами сочинений, аккуратно надорвал и вынул лист.

— Первая тема: «Роман Чернышевского „Что делать?“, который даёт заряд на всю жизнь» — это цитата Владимира Ильича Ленина. Вторая тема: «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза» — по произведениям Владимира Маяковского. И третья, свободная: «Комсомол — верный помощник партии на стройках коммунизма».

На доске крупно мелом выписал все темы. Вытер тряпкой руки и повернулся к замершим на своих местах ребят. Они впились в меня взглядами, будто я должен сказать им что-то очень важное. Но, увы, кроме официоза я поделиться с ними ничем не мог:

— Ну что ж, всем вам выдали листы со штампом, на них нужно будет раскрыть одну из тем. На это даётся шесть часов. Будет перерыв, перекус. Но только здесь. Если кому-то понадобится в туалет, вас будет сопровождать учитель. И помните, не надо на обдумывание темы тратить девяносто процентов всего времени. Лучше сразу пишите черновик, набросайте тезисы и раскрывайте их. И вот ещё что. Тем, кто будет писать по первым двум темам, мы предоставим книгу Чернышевского и сборник стихов Маяковского, чтобы вы могли выписать цитаты. Всё понятно? Приступайте.

Вернулся за стол, ощутив нечто похожее на эйфорию оттого, что мне-то не придётся писать сочинение. Я смутно помнил, о чём роман Чернышевского, кроме того, что там идёт речь о «разумном эгоизме» и прочей лабуде. К стихам Маяковского я испытывал лютую ненависть, хотя нашей литераторше очень нравилось, как я декламировал их с выражением — наверно, во мне действительно умер драматический артист. Третья тема выглядела получше, можно было написать о строительстве БАМа или о стройках МЖК, когда молодёжь сама строила себе дома, осваивала профессии маляра, строителя или электрика.

Кто-то из ребят уставился в потолок, кто-то в окно, кто-то схватил ручку и начал что-то рьяно писать на листке, который выдали для черновиков. А я откинулся на спинку стула и расслабился. Впереди шесть часов, которые надо каким-то образом убить.

В открытые окна врывался тёплый ветерок, слышалось весёлое щебетанье птиц, но приходилось сидеть в душном зале, где избавиться от запахов человеческих тел, дерматина спортивных снарядов и матов было невозможно.

— Олег Николаевич! Олег Николаевич!

Тихий голос заставил меня обернуться. За мной стояла Виктория, почему-то бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых билась плохо скрываемая паника.

— Вас просят выйти, — прошептала она.

Я удивился: кто это мог потревожить директора, который присутствует на выпускных экзаменах? Пришлось встать, подойти к Аксёновой, с деланной угодливостью склониться к её уху, отпроситься. Она подняла на меня взор, в котором светилось нечто похожее на осуждение, но кивнула.

Около выхода из зала я увидел двух молодцов в форме, которая больше смахивала на военную полевую, чем на милицейскую — в мундирах и брюках серо-коричневого цвета. На их погонах густо-синего цвета стояли две большие буквы — ГБ. Возглавлял парней невысокий, но плотный мужчина в форме такого же цвета, но с одной звёздочкой на погонах. Он сделал шаг ко мне и молча распахнул перед носом удостоверение, где я прочёл: «Петровский Михаил Олегович. Майор. Комитет Государственной безопасности»

— В чем дело? — поразился я.

Но комитетчик лишь сложил свой документ. Захлопнув, аккуратно опустил в карман и сделал жест одному из сопровождающих. Парень с нашивками сержанта шагнул ко мне, схватил за руки и нацепил наручники.

— Вы что, с ума сошли⁈ — прорычал я. — Какого чёрта?

— Туманов, вы задержаны по обвинению в измене Родине! — мрачно и строго отчеканил майор. — Не сопротивляйтесь!

Я мог бы заорать, попытаться вырваться, но это нарушило бы академическую тишину экзамена. Поэтому, сжав челюсти до хруста зубов, я как можно спокойнее пошёл к выходу.

Но через пару шагов обернулся, заметив Викторию, растерянную, бледную, она стояла, прижавшись к стене.

— Вика, позвони Сибирцеву! — крикнул я. — Телефон в запис…

И тут же получил резкий удар под дых, брызнули слезы из глаз.

— Заткнись, Туманов! — прошипел майор и наотмашь врезал мне по физиономии.

Из носа закапала кровь, боль пронзила губу, я сник. Зажав меня с боков, они вывели меня из школы, провели по дорожке к выходу со двора, где стоял УАЗ-469 серо-стального цвета с открытой задней дверью. Около него курил водитель, дюжий мужик в такой же полевой форме. Увидев нас, он бросил окурок, но остался рядом.

Я помнил по ментовским сериалам, что задержанных перевозят в тесном помещении, по сути, в багажнике, где установлены два деревянных сиденья друг против друга. Но в советском «бобике» пространства оказалось побольше, хотя садиться на рваное, измазанное чем-то сиденье из дерматина было противно. От вони, отдающей блевотиной и перегаром, едва не стошнило. Но парни бесцеремонно затолкали меня внутрь, и я устроился на сиденье рядом с запаской в клеёнчатом сером чехле. За мной с душераздирающим лязгом рухнувшего ножа гильотины захлопнулась дверца с окошком, забранным тремя толстыми горизонтальными прутьями. Главный сел рядом с шофёром, а парни залезли в следующий отсек за «камерой», в которой находился я. Взревел мотор, и, скрипя тормозами, подскакивая на неровностях, машина покатилась вниз.

Автору по-прежнему очень нужна обратная связь с читателями, их мнение. И лайки, и библиотеки тоже были бы неплохим подспорьем для желания писать дальше. Очень тяжело кричать в пустоту.

Глава 9

Finita la Commedia (Игра окончена)

Я не видел, куда мы ехали: в окошке, закрытом толстыми прутьями, наблюдал лишь серый асфальт в трещинах. Куда они меня везут? На Лубянку? То есть в дом, который называли в анекдотах «Госужасом» на площади Дзержинского, где в центре возвышался на постаменте памятник Железному Феликсу. Или в какое-то местное учреждение КГБ?

Внезапно машина чуть подпрыгнула на очередном ухабе и так резко затормозила, что я едва не ткнулся носом в запаску. Я прильнул к окошку в двери, но сквозь прутья ничего не увидел. Никакой застройки.

Послышались звук открывшихся дверей и шаркающие шаги. Звук поворачиваемой ручки — и дверь с лязгом распахнулась.

—