Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

— У меня хорошая память. Вот, — я написал номер удостоверения Петровского на листке и вырвал его из блокнота.

— Ладно, проверим. Они в школу к тебе явились?

— Ну да. Надели наручники, дали по морде. Потом вывезли в лес, хотели пристрелить при побеге.

Сибирцев уставился на меня, как на чудо-юдо заморское. Только слышались мерное гудение мотора и шуршанье шин по асфальту. По противоположной стороне проехала парочка легковушек — серые «Жигули»; за ними — тёмно-синий «Москвич»; следом, гремя железом в огромном кузове, проехал КамАЗ. Нас же обгонять никто не осмелился.

— Ты шутишь, что ли? Они хотели тебя ликвидировать? Зачем⁈

— А я откуда знаю? Завезли куда-то в глухомань, пытались вытащить наружу, но я не дался. Один из этих сопровождающих наставил пистолет.

— Ничего не понимаю, — вырвалось у Сибирцева. — Если они убить тебя собирались, то почему всё-таки привезли?

— Возможно, попугать хотели, чтобы я сказал на очной ставке, что нужно. Хотя это был цирк-шапито какой-то, а не очная ставка. Странно, что они только Назарова привели, без Мартынова.

— Мартынов умер, — объяснил полковник. — Его отравили или он сам отравился — чёрт его знает. Кто-то пронёс ему в камеру яд.

— Охренеть. Как они свидетелей убирают.

— Да, — протянул Сибирцев с досадой. — А из-за того, что они тебя и твоих ребят в заложники взяли, а ты вмешался, тебя пришлось из игры вывести. И мы так и не узнали остальных членов этой шайки. А теперь эти черти затаились. Неизвестно, чего ожидать от них. А, вот уже приехали.

Машина прокатилась по узкой улочке, остановилась у забора из квадратных бетонных плит, перед входом на школьный двор.

Но перед тем, как вылезти, я спросил полковника:

— Коля, у меня свадьба намечается на четвёртое. Это воскресенье. Хочу попросить тебя быть моим свидетелем. Как?

— С превеликим удовольствием. Пришли приглашение. Будет у тебя, если не генерал, так свадебный полковник, — он коротко, но с явным удовольствием хохотнул, закинув голову назад.

— Ну, надеюсь, до генерала ты быстро дорастёшь.

Мы пожали друг другу руки, и я вылез из машины, машинально проводил её взглядом и отправился в школу.

Вбежал по ступенькам и направился к входу в спортзал. Он оказался закрытым, пришлось постучать. Распахнулась дверь. На пороге стояла Аксёнова; смерив меня холодным взглядом, она отвела меня в угол и зло прошипела:

— Где вы были так долго, Туманов? Нам придётся аннулировать результаты экзамена.

Внутри у меня что-то сжалось, нехорошо и сильно скакнуло сердце в груди, забилось на уровне горла.

— Почему, Анна Дмитриевна?

— Потому что директор отсутствовал три часа! — отчеканила она.

— У меня уважительная причина. Меня незаконно арестовали, избили. Нельзя за это наказывать ребят!

— Я должна буду отразить ваше отсутствие в отчёте, — отчеканила она.

— Отражайте. Не возражаю. Но напишите, что я отсутствовал не по своей воле.

— Олег Николаевич! Вы весь в крови! — услышал я вскрик Татьяны.

Она вскочила со своего места, подбежала к нам.

— Вас избили? — она всплеснула руками.

Только сейчас я заметил, что на белой рубашке, на воротнике расплылись засохшие багровые пятна крови.

— Татьяна… Дмитриевна, со мной всё в порядке, — я постарался мягко улыбнуться, взял её за руку, сжал. — Вернитесь на место. Пожалуйста.

— Вам не нужно помочь? — не унималась она плачущим голосом.

— Нет-нет, всё в порядке.

— Переоденьтесь, — буркнула Аксёнова. — Кровь смойте. Могли бы сразу это сделать. Чтобы не являться в таком расхристанном виде.

Видно, она только что заметила, что у меня разбито лицо.

— Хорошо, я сейчас вернусь. Вы позволите?

Женщина раздула ноздри, сжала губы в одну линию и кивнула. Прошествовала мимо меня с вздёрнутой головой и присела на стул.

Я вышел в коридор, на ходу обдумывая, где мне взять другую рубашку. Вспомнил, что в подсобке актового зала у нас лежат театральные костюмы, а среди них несколько белых рубашек, которые Ксения сшила для Д’Артаньяна.

Актовый зал встретил меня гулкой тишиной, в которой странно звучали эхом мои шаги. Щёлкнул выключателем, чтобы не открывать ставни, сквозь которые робко просачивались лучи весеннего солнца. Но, отогнав мрачные мысли, я проворно вскочил на сцену, прошёл в подсобку. Сбросив рубашку, нашёл на вешалке новую и переоделся. Попытался рассмотреть в маленьком зеркале над раковиной свою физиономию, подумав с досадой, что придётся в таком виде ехать к Марине.

Постарался скрыть галстуком фривольные кружева, украшавшие планку и глубокий вырез рубашки, застегнул наглухо пиджак и вернулся в спортзал. Прошёлся по рядам, наблюдая, как старательно пишут мои подопечные. Некоторые отрывались от своей писанины, поднимали на меня глаза. И я ловил этот взгляд, иногда задумчивый, иногда испуганный, порой удивлённый. Заметил подозрительное движение у одной из учениц: при моём появлении она склонилась над столом, а рука у неё скользнула вниз, натянув на колени длинную юбку, доходившую гораздо ниже колен. Я мягко опустил руку и едва заметно провёл по колену. Она ойкнула, покраснела, но я чётко ощутил, что под тканью лежат листки бумаги. Я наклонился над ней, прочёл несколько фраз из её сочинения и, незаметно покачав головой, тихо сказал:

— Света, не списывай. Думай сама.

Она поджала губки, застенчиво опустив глазки, едва заметно кивнула.

И я прошёлся по проходу в другом ряду, подошёл к Никите Троицкому, заглянул в его листок, старательно исписанный почти каллиграфическим почерком.

«Маяковский вложил в свои стихи страсть борца за коммунистическое будущее. Творчество поэта является для нас примером гражданской поэзии, напоминанием о том, что любовь к Родине и верность ее идеалам — это высший долг и величайшая честь для каждого из нас».

— Молодец. — Я похлопал его по плечу и, заметив, что он не поставил в нужном месте запятую, наклонившись над ним, очень тихо сказал: — Все запятые проверь.

Он чуть скосил на меня быстрый взгляд, задержал ручку над листом и тут же поставил аккуратную запятую перед «что». А я зашагал дальше, пытаясь отогнать мысль о том, как поэт, рьяно прославлявший коммунистические идеалы, потом разочаровался в них и выстрелил себе в сердце. Марина Цветаева сказала об этом: «Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и убил человека».

Я вернулся к столу, от нечего делать взял книжку с романом Чернышевского. Пролистал, но корявые фразы, длинные диалоги, где каждый персонаж будто читал монологи-лекции, вызвали у меня острое желание запулить книжку в стену. Открыл томик Маяковского в ярко-красном переплёте на одной из страниц. Прочёл строчки:

Нежные!

Вы любовь на скрипки ложите.

Любовь на литавры ложит грубый.

А себя, как я, вывернуть не можете,

чтобы были одни