Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

пострадали – и это несмотря на давнюю традицию насилия по отношению к видным фигурам, угрожавшим империи. Франки снова находились на грани гражданской войны, но сумели отступить от края пропасти. Из произошедшего все извлекли важный урок: сбор армий и угроза насилия могут вызвать напряженность, но не должны угрожать цельности империи.

И действительно, все, казалось бы, успокоилось, и империя поначалу вернулась к новому, более стабильному статус-кво. Распустить армии было легче, чем собрать, и все солдаты вернулись на свои поля, в деревни и города. Принцы отправились по замкам и дворцам. Людовик Немецкий вернулся в Баварию, а Пипин – в Аквитанию. Оба уверились, что их положению в своих регионах ничто не угрожает, и оба почувствовали себя почти независимыми – теоретически они оставались подданными императора, но практически могли управлять, не обращая внимания на внешние силы. Папа вернулся в Рим. Лотарь отправил отца под охраной в Суассон, в аббатство Сен-Медард. Оставалось последнее: решить судьбу императора.

Вскоре после этих событий Лотарь созвал собрание – в начале осени влиятельные дворяне империи Каролингов собрались в Компьене. На сей раз председательствовал Лотарь. Византийские послы искали Людовика, но обнаружили на троне его сына. Вряд ли это шокировало византийцев: – они не раз были свидетелями подобного у себя дома. Казалось, все идет по плану, не в последнюю очередь потому, что человеком, сплотившим епископов вокруг Лотаря, был не кто иной, как друг и молочный брат Людовика, архиепископ Реймсский Эббон. В 830 году он однозначно поддержал Людовика Благочестивого, но в 833 году перешел на сторону Лотаря. Эббон был убежден, что империи нужен новый правитель, поскольку при старом дела шли из рук вон плохо. Такое предательство должно было жестоко уязвить Людовика.

Однако это говорило о том, что мотивы второго переворота не были прикрытием обычного стремления к власти. Все обвинения в грехе и нечистоте, рассказы о демонах, терзающих империю, помогали франкским интеллектуалам осмысливать сложные времена, в которые они жили. Фракции делились не только по личным интересам. Из личных интересов Эббону стоило бы поддержать Людовика. Его союз с Лотарем свидетельствовал о более глубоком и искреннем беспокойстве за судьбу империи. Он считал, что богоизбранность франков находится в опасности. И это также означало, что решения, которые могли спасти Франкскую империю, лежали не только в политической или юридической плоскости. Вывести корабль на верный путь могло только нечто духовное.

На собрании в Компьене в октябре 833 года Лотарь занял место отца, а Людовик Благочестивый находился под арестом в Суассоне. Церковники и дворяне твердили, что он должен публично покаяться и принять на себя ответственность за беды империи. Старый император неохотно согласился. Все это некоторым образом напоминало покаяние в Аттиньи в 822 году, когда император просил у Бога прощения за ослепление Бернара Итальянского. Но на сей раз решение принимал не он – его ему навязали.

Людовик Благочестивый с трудом вышел из своей кельи. Он наверняка размышлял о печальном будущем, которое более от него не зависело. Император вошел в базилику аббатства Сен-Медард в Суассоне. В базилике пахло ладаном, лучи утреннего солнца проникали сквозь южные окна. В церкви собралось множество людей – Лотарь (но, что примечательно, один, без братьев), священнослужители и обычные обыватели, что должно было символизировать единство франкского народа. Вся империя (или, точнее, представители всей империи) должна была засвидетельствовать происходящее.

Людовик в белом одеянии с мечом на поясе вошел в церковь и пал на власяницу (эта одежда предназначена для умерщвления плоти ее носящего), театрально разложенную перед алтарем. Император «добровольно» (хотя это было совсем не так) покаялся в своих грехах перед присутствующими. Он недостоин престола. Он пренебрег обязанностями правителя. Франки пострадали за его грехи. Император спрашивал у епископов, может ли он покаяться, есть ли у него надежда на спасение. Неудивительно, что исповедь Людовика Благочестивого почти в точности отвечала всем выдвинутым против него мятежниками обвинениям.

Этот ритуал посылал всем собравшимся сигнал: действия мятежников были законны, Людовик признался в своих грехах и подчинился правосудию. А грехи его были велики. И мятеж был необходим. Он просто обязан быть необходимым, поскольку увенчался успехом! То есть ритуал проходил по строгому сценарию, тщательно подготовленному заранее. Но в то же время это была чистая импровизация. Ничего подобного ранее не происходило. Политический ритуал требует повторений, постоянства, традиций – только тогда он будет прочным и незыблемым. Чтобы действие имело смысл, все должны этот смысл понимать. Но поскольку все было внове, как демонстрация гнева и примирения в 830 году, оставалось неясным, понятен ли будет смысл, несмотря на все усилия собравшихся епископов и знати.

В ритуале совершенно естественным образом участвовало и то, что мы сегодня назвали бы Церковью, и государство – это показывает, насколько тонкой и проницаемой была грань между ними. Людовик был императором, помазанным Господом и получившим венец от епископа Рима. Он исповедовался публично, в присутствии знати и определенно по повелению старшего сына, соимператора, занявшего его место. Но в то же время Людовик исполнял религиозное покаяние в церкви, каялся в личных грехах и просил помощи у собравшихся епископов и других священнослужителей. Было абсолютно ясно, что именно епископы, а не дворяне, управляют ритуалом. Именно они обрушились на императора после исповеди, заявили, что Людовику Благочестивому нельзя доверять, что он солгал и во время покаяния в смерти Бернара Итальянского в 818 году, и после первого мятежа 830 года. Людовик вновь «добровольно» (хотя отнюдь не добровольно) признал вину, и ему был предъявлен документ с перечислением смертных грехов его правления. Лотарь молча наблюдал за происходящим.

В манускрипте, составленном вскоре после церемонии мятежными епископами, перечислены все жалобы на Людовика практически со дня смерти его отца[53]. Епископы полагали, что тяжкий груз совершенных императором за почти двадцать лет грехов топит империю. Вся критика, которая ранее вкладывалась в уста бедной женщины из Лана, демона Вигго и прочих, вышла на поверхность, но на сей раз она не приняла аллегорические формы, а была высказана прямо в лицо императору, униженно стоявшему перед епископами на коленях на холодном каменном полу. Обвинители припомнили, что он убил своего племянника и совершил акты насилия над братьями, сестрами и другими родичами, тем самым нарушив торжественную священную клятву, принесенную отцу в 813 году. Не сыновья Людовика и не его солдаты были клятвопреступниками на Поле лжи – истинным клятвопреступником был сам Людовик. Пересмотрев в 817 году Ordinatio imperii ради младшего сына Карла, он нарушил права других сыновей. Совершенно ясно, что в силу множества грехов положение Людовика –