Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

Давида и Авессалома, Илии и Ахава, Иеремии и Иосии, Даниила и Навуходоносора давали священный пример достойного поведения и урок, который, оставшись неусвоенным, будет иметь ужасные последствия для всех франков. И ставки выходили далеко за рамки личного спасения семейства Каролингов. Когда люди считали, что Господь вмешивается в дела мирские, действия значили гораздо больше словесных излияний веры, и поведение правителей определяло исход событий и демонстрировало их преданность Богу. Если Людовик не сумеет поступить праведно, пострадает весь народ франков.

И мятежники, и лоялисты считали причиной катастроф 820-х годов возвышение Бернара Септиманского и самодурство короля при избавлении от старой гвардии. То же самое происходило и сейчас. Императорский двор был центром политической, социальной и религиозной культуры, но все – и светская знать, и церковники – прекрасно видели аналогии. Гнев Господень обрушится на империю, если семья и все королевство не сплотятся. А для этого нужно было проделать серьезную работу.

Если кто-то еще не понимал, то события начала 830-х годов отчетливо показали: номинально империя франков едина, но функционально раздроблена на регионы, находящиеся под управлением различных членов семейства Каролингов. Все они были гравитационными центрами, к которым тяготели влиятельные дворяне и те, кто стремился к возвышению. Аквитания тяготела к Пипину, Бавария – к Людовику Немецкому, Италия, а также часть северных франкских земель – к Лотарю (ведь он был соимператором). Будучи императором, Людовик Благочестивый теоретически мог черпать отовсюду, хотя и у него были особо приверженные регионы. Но, главное, события последних лет показали, что знать никогда не теряла возможности действовать по собственному усмотрению. Дворяне – придворные элиты, а не Людовик и его ближайшие родственники – были инициаторами попытки переворота 830 года. В 833 году они послали своих сыновей испытать удачу. И хотя бедствия конца 830-х проредили их ряды, это не означало, что они не будут пытаться вновь. И они продолжали пытаться.

Людовик Благочестивый, особенно после двух заговоров (на сей раз почти успешных!), прекрасно осознавал опасность, которую могла представлять недовольная знать. Поэтому он избрал двойную стратегию умиротворения бывших соперников и зачинщиков и окружения себя теми, кто доказал свою преданность. Он собирал повозки в круг.

Это была не самая плохая стратегия, но возникал риск изоляции правителя без решения множества проблем, угрожавших будущему империи. Людовик призвал ко двору своих сводных незаконнорожденных братьев, Дрогона и Гуго, которых в начале правления считал потенциальными соперниками и отправил в лоно Церкви. Теперь же, спустя десятилетия, он надеялся, что на них можно будет положиться. Епископ Меца Дрогон стал главой придворной капеллы Людовика, а Гуго, аббат нескольких монастырей, занял пост канцлера. Другие важные посты, которые некогда занимали Матфрид Орлеанский и Гуго Турский, а затем родственники Бернара Септиманского, были распределены между теми, кто сохранил верность. Поскольку Людовик контролировал назначение епископов и поскольку в то время епископы, являясь крупными землевладельцами, были обязаны нести воинскую службу, он мог заполнить епископат своими тщательно отобранными сторонниками. Таким образом, он заполнял церкви теми, на кого мог положиться, а они, в случае необходимости, должны были обеспечить его солдатами. Людовик никак не мог забыть о предательстве Эббона.

В 833 году епископы играли основную роль в низложении в Суассоне, где во время второго мятежа императора публично обвинили в бесчисленных грехах и вынудили прилюдно каяться. Но преданность большинства епископов была изменчива, как ветер. После падения Лотаря и восстановления Людовика большинство епископов, за исключением Эббона, получили прощение и вернулись на свои места. Даже Агобард Лионский, который на Поле лжи произнес пламенную проповедь о порочности и злодеяниях Юдифи и беспечности ее супруга, вновь обрел благосклонность императора и, как преданный вассал, участвовал в его походах в конце 830-х годов.

Такое постоянство епископата следует рассматривать как показатель изолированности и закрытости высшего круга франкского общества. Все эти люди были тесно связаны друг с другом и с королем. Но в то же время это говорит нам об упорстве аристократов в отстаивании того, что они считали своим по праву. Возможно, Людовик Благочестивый рассматривал свое великодушие по отношению к знати как способ стяжания милости Божией, но это показывало, что дворяне могут пройти по грани мятежа, даже произнести пламенную проповедь, а потом сохранить свое положение вне зависимости от того, победят они или проиграют. Если они побеждали, то положение сохранялось само собой. Если проигрывали (как происходило в 830-е годы), то могли заявить, что их вынудили, и рассчитывать на прощение императора. Но хотя милосердие всегда считалось добродетелью правителей, такой подход дестабилизировал общество: элиты бунтовали, терпели поражение, но это не имело никаких последствий. Подобные прецеденты неизбежно должны были принести горькие плоды.

Ближе к концу десятилетия за плечами каждого сына Людовика Благочестивого уже имелась собственная история. Братья блокировались, взаимодействовали, часто удалялись в собственные регионы влияния – только для того, чтобы снова оказаться втянутыми в семейные дрязги в центре драмы.

После второго заговора Лотарь, похоже, притих. Он больше не пытался перейти Альпы, по крайней мере до 839 года, когда сделал это по приглашению отца. Возможно, он покорился и обижался на судьбу в своем Итальянском королевстве. А возможно, он понял, насколько был близок к гибели или заточению в монастырь во время развязки второго заговора. Он довел мятеж до грани тотальной войны, но потерпел полный крах и не смог удержать власть. Более того, после гибели старой гвардии (в том числе Матфрида, Гуго и Валы) Лотарь в значительной степени лишился поддержки и страшился гнева реформированной империи, ныне управляемой твердой рукой отца. Но при этом Лотарь знал, что отец его стар и что он как старший сын, по крайней мере теоретически, остается наследником престола.

Но лишь теоретически – только в соответствии с Ordinatio imperii 817 года. После всех заговоров явным фаворитом гонки стал Людовик Немецкий. Он сохранил верность в 830 году и спас отца в 834 году. Хотя он и был с братьями на Поле лжи, но людям свойственно ошибаться, и никто из нас не идеален. В середине 830-х годов отец явно благоволил ему, и многие считали, что, учитывая текущее положение дел, он может унаследовать всю империю. Вряд ли совпадение, что один из наших основных источников, биография Людовика Благочестивого, где громогласному осуждению подвергся епископ Эббон, была написана Теганом в 836–837 годах.

Это была хроника событий, но в то же время и руководство на будущее. Теган превозносил добродетели Людовика Немецкого, подчеркивал особое место среднего сына императора в обеспечении благоденствия франков и часто напоминал читателю, что отец и сын – тезки. Людовика Немецкого Теган называл младшим, но величайшим из сыновей Людовика Благочестивого