Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

реально праздник, это ни с чем не сравнится. Но когда ты уходишь в море в составе экипажа, где нет никаких посторонних и праздных людей – это вообще переворачивает ощущение океана. Ты сразу понимаешь, что этот корабль – твой дом, и от тебя зависит много разных вещей, – но это придает процессу еще большее наслаждение. И волна очень близко, и очень далеко – тоже волна. И Вилючинский вулкан (2173 м), что стоит через бухту напротив Петропавловска-Камчатского, – тоже твой экипаж.

На вахте в машине главное – не заснуть.

Главный двигатель, естественно, звучит очень низко, так что почти не слышно. То есть, конечно, только его и слышно, и никакие другие звуки тут жить не могут. Кроме визга вспомогательных дизелей. Они обеспечивают типа электричество.

Они прорезают микс. Как на сцене звук Fender Telecaster прорезает стену баса Fender Jazz Bass. Но когда я слышу запах солярки, я начинаю засыпать. Сто раз пробовал – всегда одно и то же. В принципе, на главном двигателе довольно удобно можно лечь. Он практически не мешает – он низкий и монотонный.

То же самое с музыкой. Под любой альбом группы Slade вы заснете спокойно. Хотя это априори громкая и энергичная музыка. А вот под Emerson, Lake and Palmer – черта с два. Обязательно вскочите под резкую паузу. Особенно если это «Картинки с выставки». Я, кстати, успел посмотреть концерт Кита Эмерсона в театре Apollo – с гигантским собранным из модулей заказным синтезатором Moog, у которого были такие низа́, что они вышвыривали тебя из кресла.

Вот примерно такие же низа у главного двигателя на пароходе. И вот ты такой прилег, ну хоть на пятнадцать минут. Тебе уже даже не мешают визжащие «чачики» с их электрогенераторами.

И вдруг ты отчетливо слышишь, как спускается вахтенный механик по трапу, цокая ботинками по пайолам. Это даже не цокание. Это отдельный набор звуков, которые выпадают из общей симфонии сна. Надо вскочить, принять незамысловатый, но ответственный вид. Лучше при этом в руках держать ветошь. Подчиненный с ветошью в руке, который то ли боролся с пятнами масла, то ли решил протереть обожаемый вал, – это правильная картина мира для любого начальства. Даже если у вас на работе нет ни дизеля, ни ветоши, ни вала, ни оси. А только три компьютера и девочка-дизайнер, которая только что сдала плакат к 9 мая с американским танком «Абрамс» в центре празднования.

И все равно – это одна из самых потрясающих профессий. Я бы мог провести всю жизнь в море. Просто я очень люблю спать дома, в своей постели. И чтобы была семья и дети. И чтобы ты каждый день к ним возвращался с работы.

И чтобы все садились пить чай.

Кстати, насчет чая. Устройство кормежки на пароходе тоже мне всегда нравилось. И отдельная трогательная фишка – на промысловых судах, где есть и ночная вахта, и утренняя вахта, на камбузе всегда есть приготовленный чай и бутерброды. То есть ты идешь на собачью вахту, но сначала заходишь на камбуз, наворачиваешь бутерброды с чаем, а потом уже бодренько – в машину. Отличное устройство мира, я вам скажу. И уже собачья вахта не такая уж собачья.

Но наша работа на ГКС не предполагала ночных вахт, потому что работали мы в основном в светлое время суток. Выходишь из Авачинской бухты (разница между заливом и бухтой – в размерах), идешь вдоль берега в особо обозначенную бухту – нам из машины все равно не видно. Встаешь на якорь. И дальше начинается уже работа военных моряков. Они целый день должны слушать лодку. Причем вполне конкретную, которая специально ходит в разных режимах мимо твоих гидроакустиков. Это стандартная процедура после ремонта, после похода – как угодно. Чтобы понять: какие лишние шумы возникли в работе лодки. Те шумы, которые могут выдать ее противнику.

В общем, что-то вроде медосмотра. В надводном положении тоже. Вот на что корабли идеальные создания, но лодка – это совсем другая форма жизни. Во-первых, она гигантская. Во-вторых – красивая. И только где-то в конце списка, конечно, она страшная. Или угрожающая – кому как нравится. Это идеальная машина войны. Машина размером с небольшой поселок. Это реально звездолет какой-то. Достойный осмысления Гансом Руди Гигером.

Сама идея того, что в черной глубине, где нет ни ветра, ни волн, где под брюхом девять километров несжимаемой жидкости типа океан, – идет на дикой скорости гигантская стальная сигара, приводит мозг в альтернативное состояние. Потому что это трудно себе представить, если это не кино.

И вот выходит такая лодка рядом с нами на поверхность. И моряки в мягкой форме выбираются из рубки на мокрую палубу. Действительно: форма у них словно из фланели, в обычной жесткой форменной одежде в походе кожа просто сотрется и сгорит. На палубе их можно различить только по типу головного убора. Вот кэп, вот моряки, и у всех – белые лица. Абсолютно белые. Эта картина просто стоит перед глазами. Я видел подводников в среде их обитания. Невероятное уважение. Я как-то пробовал зайти в лодку. Через десять минут вышел. Наверное, это клаустрофобия. Но лодка стояла у стенки и совсем никуда не шла. А теперь представьте, что вы служите именно там, внутри, у торпедного, например, аппарата, в моем случае – у силовой установки. Лодка сначала движется по поверхности, потом команда на погружение и все – больше отсюда не выйти. Я бы назвал каждое погружение репетицией смерти. Ты ушел под воду. Тебя больше нет. Никто не знает, где ты. И только потом, в час «X», волна от взрыва торпеды сначала смывает Санта-Монику, потом Венис-Бич. Потом СанДиего. Где тоже стоят почти такие же лодки.

То есть эти бледные моряки с явными признаками гиподинамии – по сути, всадники Апокалипсиса. Или воины неизбежного Ответа. И их не остановить, когда дана команда.

Это все очень литературно и кинематографично. Но это реальные люди, реальная лодка. И вы знаете, и мы знаем, что она не одинока.

* * *

Летняя практика катилась к осени, а стало быть, наступил нерест нерки. Мы же стоим в бухте. В бухту впадает речка. Рыба идет в речку, полная икры. Было бы глупо не разнообразить меню нашей кают-компании. Мы спускали шлюпку, и она возвращалась с красивой, живой неркой. Нерка – топовый лосось по органолептике.

Мы вообще-то учились в институте рыбного хозяйства пять лет. Из них три года я учился произносить «органолептические качества». И еще два