Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Молодежная газета начала – с легкими идеологическими оговорками, но тем не менее, – писать про музыку, которая была интересна «нам», а не «им». Хотя уже сложно вспомнить, где конкретно пролегала красная линия. Наверное там, где «Родники» играли на танцах Hotel California, но никто этого не замечал.

А еще тогда никто не мог представить, насколько велика роль журналистики в развитии, например, рок-музыки. Вы думали, в такой дыре как Манчестер когда-нибудь состоялся бы взрыв «манчестерской» музыки типа Joy Division, если бы один-единственный журналист Тони Вильсон не начал бы на местной станции рассказывать, что происходит «в большом мире»? Который, впрочем, лежал всего в двухсот восьмидесяти километрах – в Лондоне. Что по меркам Москва – Камчатка или Ленинград – Камчатка просто смешно. Захотите углубиться – посмотрите хотя бы «Круглосуточные тусовщики» по его книге. Там-то потом все вылилось в организацию студии звукозаписи Factory, но в советских условиях частной студии звукозаписи быть не могло. Зато журналистские материалы информируют, и идея распространяется, как пожар в тайге. Что там говорил Ленин про газету – коллективного организатора? Если нельзя открыть студию звукозаписи или, скажем, – диковинное слово – «лейбл», то можно устроить фестиваль. Вот этим мы потом и занимались.

А пока в «Камчатском комсомольце» забил фонтан музыкальной информации. И это, конечно, был хит. Страницу подписывал автор по имени Сергей Боровков. И он, естественно, только что приехал после Ленинградского университета на Камчатку. Приехав, он понял, что тут особо никто из идеологического начальства не вздрагивает при слове «современная музыка» и никто никого не заставляет слушать Зыкину и Кобзона. Отдельное замечание на полях нотного стана: «Зыкина и Кобзон» стали для юных и дерзких пугалом не по своей вине. Их просто было слишком много. И только спустя много-много лет пришло осознание, что и Людмила Георгиевна была огромным талантом, большой трудягой и вообще self-made woman, да и Иосиф Давыдович был человек-скала. О том, как он помогал всю жизнь людям, до сих пор ходят легенды. Но мы уже не могли все это слушать – организм требовал нового звука.

И тут я сделал непростительную вещь – я написал Боровкову письмо в газету по поводу «Фонографа», по поводу музыки, которую я люблю, и т. д. Почему «непростительную»?

Потому что вся последующая жизнь и работа в газетах только подтвердили старую журналистскую максиму: «в газету пишут только сумасшедшие и журналисты». Мой молодой организм можно было признать слегка невменяемым, так что все сходится. А еще на каникулах я опробовал свою заработанную ценой обожженных легких на заводе новую камеру. Снимал на концертах группы «Арсенал» в Ленинграде и заодно написал рецензию. И даже умудрился поснимать балет Бориса Эйфмана, который не мог не произвести нужного впечатления. Потому что про достижения жены Есенина в СССР все уже нарочно забыли, а Эйфман – вау – давал модернистский балет. На грани скандала. Это было почти по-нашему, по рок-н-рольному. Я за свою карьеру (похвастаюсь) всего два раза писал про балет – про Эйфмана и про Настю Волочкову как про порнозвезду сцены. Бедняжка даже пошла жаловаться замминистру, но ей объяснили, что такое взрывной пиар. На этом минутка тщеславия завершается.

Сережа опубликовал и текст, и фотографии. Так я стал снимающим/пишущим. Что гораздо универсальней, чем просто снимающий или просто пишущий. Просто редакциям тогда не приходится на задание посылать двух человек. Так что Сергей Боровков вот уже второй человек, который сбил меня с толку и нарушил плавное движение моей морской карьеры.

В таком вихре жизни уже трудновато было запомнить, что мы там учили на последних курсах. Самое обидное, что мы не могли на практике уйти в полный рейс на БМРТ – он длится до пяти месяцев. Потому что БМРТ, большой морозильный траулер – это боевой отряд рыбной индустрии. Универсальный солдат. Странно, конечно, но отчего-то на Камчатке было несколько рыбных флотов. И мы на последних курсах уже приглядывали, куда бы нам пойти работать после диплома и после армии. У нас просто не было военной кафедры, а стало быть, мы шли просто рядовыми в армию или матросами на флот. Как раз в разгар Афгана.

В топе предпочтений был, конечно, рыболовецкий колхоз «Сероглазка». Нет, это не кличка. Это в натуре. Потому что он базируется в поселке Сероглазка. Пока «Огонек» рассказывал нам про антиэффективную экономику СССР, колхоз, который ловил рыбу, выступал лидером всевозможных экономик. И были они героями труда и заработной платы. О заработках колхозников ходили легенды, и попасть туда просто так, после института, было решительно невозможно. Все вращалось вокруг количества «паев». То есть прибыль от добычи делилась на условные паи, а дальше происходило распределение – у кого сколько, кроме обычной ставки. У кэпа, например, типа десять паев, у деда, скажем, восемь, а у палубного матроса, скажем, один или полтора. Точно не помню. А «дед» – это старший механик. То есть это вершина карьеры после обучения на моем факультете, и часто до нее надо было пропахать полжизни, не вылезая с моря.

Но в каждом из местных флотов было по-разному, и исходя из этого организация занимала то или иное место в рейтинге профессионалов. «Камчатрыбфлот», «Рыбхолодфлот», База океанического рыболовства, которая потом стала «Океанрыбфлотом». Никогда не понимал смысла и стройности этой иерархии, поэтому вполне могу запутаться.

Зато названия БМРТ и плавучих баз – до сих пор в ушах. Потому что их трудовые успехи постоянно фиксировались и в газетах, и на ТВ, и на радио. И мы точно знали, что такое «Ламут», «Орочон», «Эскимос», «Анатолий Серов», «50 лет Октября» (это все названия плавбаз), что такое «Браслав», «Хинган», «Опала», «Куба», «Николай Островский» (это БМРТ), первый плавучий рыбоконсервный завод «Рыбак Камчатки». Чтобы понимать, что такое рыбная ловля: вот, скажем, «Рыбак Камчатки» получает с промысловых судов сто пятьдесят тонн за день. Начинает делать из рыбы консервы, пресервы, а также жир и рыбную муку. И это дикая цифра. За пару тралений БМРТ мог вынуть десять тонн сельди. И сдать на плавбазу. И в принципе кэпу было уже все равно, что там с ней сделают. Главное, экипаж пошел на рекорд.

При этом еще на нашей на памяти произошла логичная, но неприятная трансформация торговой упаковки сельди. Сначала ее продавали бочками, потом – в огромных жестяных банках килограмм на пять, потом все мельче. И теперь это плоские мелкие баночки на шведский манер. Ради справедливости – находкинские делают почти римейк