Антипапы. Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана - Марио Приньяно

Институционализацию и организацию папства в самую настоящую папскую монархию[302] можно распознать прежде всего по использованию некоей терминологии. Начиная с Иннокентия III, избранного в возрасте 38 лет в 1198 году, папа действительно стремительно возвысился. С одной стороны, для себя он создал могущественный титул verus imperator[303], превосходящий любую земную власть, уполномоченный и более того, морально обязующий при необходимости исправлять ratione peccati[304][305]. С другой — чтобы оправдать и обосновать это превосходство, папа повысил себя в должности от vicarius beati Petri[306] до vicarius Christi[307]: формулировка, уже использованная Бернардом Клервоским во времена Евгения III и которую Иннокентий силою ввел в документооборот канцелярии понтифика. Основным инструментом исполнения plenitudo potestatis[308] стали декреталии, папские послания особой важности, начальное ядро сборника нормативов, ставшие компасом и опорой для всех будущих действий папства как института. Неслучайно со времен Александра III кардиналами избирались наиболее перспективные ученые-юристы, этот факт имел существенное влияние в следующие годы.

XIII век стал известен как «век иерократии» (буквально «священного управления») — так окрестили его некоторые исследователи[309]. Достаточно проследить за эволюцией курии. Она, будучи уже значимым инструментом политико-дипломатической пропаганды в середине XII века, при Иннокентии III и его преемниках вплоть до Бонифация VIII, превратилась в кузницу нового церковного права, к которой можно было обращаться всякий раз, когда libertas[310] церкви оказывались под угрозой. Причиной и следствием того служило нахождение на престоле Петра изощренных, непримиримых знатоков канонического права, отлично разбиравшихся в противостояниях по правовым вопросам со светской властью, отождествляемой с императорской.

Власть императорская также претерпела немаловажную эволюцию. Основание в 1224 году Неапольского университета предоставило Фридриху II возможность обеспечить собственный двор служащими, специализирующимися на создании нормативного аппарата, способного регулировать каждый аспект жизни королевства в соответствии с имперскими директивами и в полной автономии от какой-либо другой власти. Как подчеркнул историк права Ортензио Дзеккино, именно этот момент станет основной областью конфликта между Фридрихом II и Григорием IX[311]. Тут один упрекал другого в претензиях на исключительное толкование естественно-божественного порядка и, следовательно, вмешательство в дела, не входящие в их компетенцию: папы — в имперские дела, императора — в дела церкви. Это не означает, что Фридрих II был тем светским правителем, если не совсем неверующим, каким его иногда анахронично (и структурно) изображают. Более того, опираясь на христианскую веру, которая сформировала из него человека, идеально созвучного своему времени, Гогенштауфен считал собственное право издавать законы происходящим непосредственно от Бога, без чьего-либо вмешательства. Подобные воззрения императора делали его в собственных глазах если не alter Christus[312], что выразилось в знаменитом письме, где он приравнял свой родной город Ези к Вифлеему[313], то хотя бы избранным, облеченным вселенской миссией, которую нельзя передать другим, миссией помогать церкви найти свой путь к подлинному, изначальному христианству, от которого ее отдалили ошибки настоящего времени и упорство папы, повторяющего их. Этим объясняется драматичный тон императора, почти призыв к крестовому походу, в котором он обращался к другим христианским государям, чтобы призвать их сплотиться против Григория IX, после того как тот второй раз отлучил Фридриха II от церкви[314].

Вполне возможно, именно осознание божественных полномочий, подкрепленных вескими аргументами, обеспеченных имперской канцелярией, способной соперничать с папскими знатоками канонического права, убедило Фридриха в его способностях быть, скажем так, самодовлеющим. Изощренная подготовка его юристов в сочетании со знаниями и беспримерным стилем «автора-призрака» калибра Пьетро делла Винья, по мнению историка Фульвио Делле Донне, в итоге придала Фридриху II «неоспоримое чувство самодостаточности» в его столкновении с папами. Будь то Григорий IX или его наследник Иннокентий IV, в этом состязании титанов императору не нужны были третьи лица; более того, они бы выглядели обычными статистами на фоне настоящих антагонистов.

Памфлет 1245 года, вызревший в окружении Иннокентия IV, излагал со всеми уместными риторическими приемами, согласно веяниям того времени, причины, по которым Фридрих II должен был быть низложен. После целого ряда других обвинений император описан как тот, кто «старался вознестись, подобно Люциферу, на небеса церкви, поднять свой трон выше звезд небесных», но, «как и Сатана, пал, словно молния, поверженный на землю», и так далее и тому подобное, вплоть до крещендо апокалиптических цитат и псевдопророческих отсылок в традиции Иоахима Флорского, в заключение чего Фридрих II описывается как prenuncius Antichristi, своего рода предвестник пришествия Антихриста. С подобной пышностью риторики и мудрости автор того же памфлета подтверждает также, что император «усердствовал, чтобы создать папу», а затем далее «захотел восседать на троне Божьем, когда намеревался создать верховного понтифика и подчинить папский престол своему господству». Многозначительные слова, которые, однако, не следует понимать буквально, как описание установленного факта, скорее — как изъявление страха, который, очевидно, в курии присутствовал в весьма значительной степени.

Почти наверняка памфлет ссылался на сложности в наследовании папского трона Григорием IX, а затем Целестином IV, пробывшим понтификом меньше трех недель, пока два кардинала были пленниками императора. Но речь шла об узниках, попавших к нему в руки почти случайно, когда они направлялись на собор, который в итоге отменился из-за смерти Григория IX. Их задержание больше всего навредило репутации самого Фридриха, который в итоге вынужден был отпустить хотя бы одного на время избрания нового папы. Единственным результатом всего этого сделалась задержка в избрании Иннокентия IV, который совершенно точно не был другом империи.

Однако нас интересует то, что, по всей вероятности, кто-то в курии действительно опасался, что может возникнуть новая схизма. Причины того, почему этого не произошло, стали предметом нашего небольшого исследования. Первой причиной, вероятно, можно назвать именно это чувство «самодостаточности», о котором мы уже говорили[315].

Другой момент, который следовало бы учитывать, кроется в тенденции, типичной для пап XIII века — происходило значительное сокращение количества кардиналов относительно прошлого века. Подобное развитие событий предоставило кардинальскому сословию большие полномочия, которые, как отметил Пьетро Силанос, «отразились также в стабильности, какую стремились обеспечить в момент избрания понтифика». Другими словами, «каждый голос был на счету». И подкупить или убедить его обладателя перейти на другую сторону стало намного более трудным занятием по сравнению с тем, когда выборщиков было больше и, кроме того, применялся принцип единогласия[316]. Не следует забывать, что правило двух третей, введенное в 1179 году Licet de vitanda, уже само по себе тормозило любую попытку внутреннего раскола в Священной коллегии и, следовательно, риск двойных