Антипапы. Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана - Марио Приньяно

пытали, в некоторых случаях отправляли на костер. Героическая смерть делала из них мучеников, подпитывала слухи о чудесах и способствовала распространению стихийного почитания, которое епископы могли подавить с трудом.

В атмосфере насилия и фанатизма в 1322 году генеральный капитул ордена, собравшегося в Перудже, поддержал тезис об абсолютной бедности Иисуса и апостолов. Иоанна XXII застали врасплох. Его преимущественно юридическое образование подсказывало ему действовать осторожно. Он выслушал мнения богословов и кардиналов, которые в большинстве своем существенно противоречили заключениям в Перудже. По их суждениям, у Иисуса было как личное, так и общее имущество, которым он мог распоряжаться. Позднее буллой Cum inter nonnullos папа объявил еретиками всех, кто оспаривал этот тезис. Но в тот момент он ограничился тем, что потребовал объяснений от Микеле Чезена и его сторонников, вызвав их в Авиньон. Они прибыли, оценили ситуацию и совершили то, что любой бы сделал на их месте: сбежали. Куда? К злейшему врагу папы — императору Людовику Баварскому, который ждал их с распростертыми объятиями.

У Людовика были свои веские причины не любить понтифика и не быть у него в фаворе. В борьбе за императорскую корону Иоанн XXII поддержал его соперника — Фридриха Австрийского. А когда Фридрих потерпел поражение, Иоанн XXII не только не признал имперские притязания Людовика, но и, поскольку тот не отступал, дошел до того, что отлучил от церкви. И разве можно представить себе лучший повод, чтобы принять при баварском дворе ни больше ни меньше как генерального настоятеля (пусть даже и низложенного) францисканцев вместе с маленькой группой влиятельных мыслителей и проповедников ордена, в том числе Уильяма Оккама и Бонаграция Бергамского? Именно в этой среде, куда уже проникли идеи бедности и антипапские настроения, где особенно выделялись концепции Марсилия Падуанского, родился императорский ответ на авиньонские стрелы, а также на отлучение Людовика. Вкратце он звучит так: «Сам папа впал в ересь, а не те, кто его критикует». А папа-еретик, как известно, по факту уже и не папа. 22 мая 1324 года престол снова вакантен, требуется новый понтифик.

Прошло еще три года, прежде чем Людовик нашел время и способ заняться этим как следует. В 1327 году он пересек Альпы. Когда в начале следующего года он предстал у ворот Рима, народ не был обеспокоен фактом его отлучения — его приняли как подобает. Конечно, было мало священнослужителей, готовых совершать таинства в его присутствии, особенно священников высокого ранга. 17 января в базилике Святого Петра его миропомазали императором два мятежных епископа, а короновал мирянин Скьярра Колонна[335] (участник знаменитого эпизода «Пощечина в Ананьи», приведшего к унижению папы Бонифация VIII в 1303 году). Столь шаткая ситуация отразилась и на моменте избрания нового папы, поскольку не нашлось никаких авторитетных кандидатов, к тому же не хватало даже подобия кардинальской коллегии. Но у императора было готовое решение.

Когда в апреле он объявил римлянам о низложении Иоанна XXII и вакантности папского престола, Людовик указал на прецедент Оттона I, который в 963 году низложил Иоанна XII и назначил его преемника[336]. В то время еще не существовало ни кардиналов, ни коллегии выборщиков. Императору как patricius Romanorum принадлежали право, честь и привилегия указать имя человека, предназначенного на должность епископа Рима. А народ, в свою очередь, его провозглашал. Решение было найдено. При одобрении Людовика ограниченная группа, состоящая из десятка представителей духовенства и римской знати, провозгласила имя францисканца Пьетро Райнальдуччи, уроженца деревни близ Риети, монаха монастыря Санта-Мария-ин-Арачели, очевидно приверженца течения спиритуалов. 13 мая 1328 года перед народом, собравшимся по случаю на паперти базилики Святого Петра, сей избранник был призван императором занять место под балдахином, украшающим портик базилики. Монах-августинец произнес проповедь, ставшую манифестом проимперской пропаганды, где Людовика сравнивали с ангелом, посланным Господом, чтобы спасти церковь от ирода (Иоанна XXII) и иудеев (авиньонского духовенства). И не было ни одного упоминания, ни прямого, ни косвенного, того, кто призван стать викарием Христа. Принял ли его народ? Епископ Кастелло Якопо да Прато трижды спросил, а народ трижды ответил «да». После чего единственный настоящий герой дня, высшая власть, от которой все исходило, Людовик не только вручил новоизбранному кольцо и мантию — символы папской власти, — но также присвоил ему имя Николай V, в честь двух пап с такими же именами: Николая III, который в свое время трактовал устав ордена, склоняясь к идее бедности, и Николая IV, который до своего избрания являлся генеральным настоятелем ордена братьев-миноритов. Если рассмотреть способ, которым осуществилось избрание, казалось, что никогда и не было борьбы за инвеституру, никогда не существовал Вормсский конкордат, коллегия кардиналов внезапно испарилась и вообще три столетия соборов и декретов относительно процедуры избрания и обсуждений отношений папства и империи прошли напрасно.

Полномочия, предоставленные Людовиком «своему» папе, были весьма ограничены. Отныне папа не мог удаляться от Рима больше чем на два дня пути. Для более продолжительных путешествий он должен был испрашивать разрешения у народа и императора, но всегда был обязан с готовностью вернуться обратно, если те его попросят. Даже будучи викарием Христа, Николай всегда оставался братом-миноритом, которого неожиданно вознесло на верхи христианской власти. Из хроник того времени мы знаем, что он был женат, но, аннулировав по неизвестной причине брак, ушел в монастырь, где и отличился как «великий проповедник и человек исключительной честности». В общем, добрый христианин, но не сохранилось никаких сведений о его образовании, путешествиях или дипломатических миссиях до понтификата[337]. Людовик относился к нему в соответствии с тем способом, каким принял решение и возвел его на престол Петра. Николай был похож на тех епископов при дворе, которых император в свое время избрал, и поэтому мог управлять ими в своих целях, пока они были ему полезны.

Несмотря на все недостатки, в глазах наиболее ярых сторонников Николай V обладал, несомненно, одним достоинством. Мало кто, как он, мог похвастаться тем, что воплощает собой идеал бедности, которой была отмечена земная жизнь Христа, и поэтому в еще бо́льшей степени должна отличаться жизнь его викария. По сути, заслугой Николая V было то, что он не происходил из того слоя, который сегодня мы бы назвали сословием людей церкви. Поэтому, как истинный расследующий журналист (антиимперской направленности), Джованни Виллани не удержался, чтобы не съязвить по этому поводу: «Сколько бы вышеупомянутый антипапа не осуждал богатство и почести,… он хоть и страдает, но желает лошадей для своих кардиналов и разодетой свиты, рыцарей и оруженосцев в латах и широкий стол под трапезу, чтобы есть, как и