Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

Гарнизон Порт-Артура (4‑я и 7‑я восточно-сибирские стрелковые дивизии) армией Ноги (III армия; вблизи 1‑я и 11‑я японские дивизии) был окончательно отрезан. Однако, несмотря на это, время от времени прибывали в главную квартиру офицеры из штаба генерала Стесселя. Они проходили переодетыми через японские посты или ночью выходили из гавани Порт-Артура на миноносках и китайских джонках. Эти офицеры высказывались очень уверенно, что флот снова способен к бою, что крепость имеет достаточное количество боевых припасов и что она останется неприступной до тех пор, пока японский флот не достигнет полного господства на море.

Дни, которые были еще в нашем распоряжении до прибытия командира 10‑го армейского корпуса, мы употребили на пополнение нашего снаряжения. По опыту мы уже знали, что, при невозможных дорогах, одной двуколки на двоих недостаточно; а прежде всего, что один вестовой не может заботиться одновременно о нас, наших лошадях и нашем багаже. Благодаря содействию хорошо знакомого со мной «дежурного генерала» штаба армии генерал-майора Благовещенского, мне удалось выхлопотать для себя и подполковника Паподопова по отдельной двуколке, а также второго денщика; последний был назначен из нестроевой роты главной квартиры. Этот новый денщик, Лука Плотников, представлял полную противоположность моему бравому Тычинину; украшая себя постоянно разноцветными шарфами и цветами, он производил впечатление деревенского мальчишки; однако позднее, особенно в сражениях при Мукдене, он оказался весьма храбрым.

В Ляояне в то время все было совершенно распродано; сахару, какао и других припасов первой необходимости нельзя было больше достать; тем большей была моя радость, когда русский фельдъегерь привез присланные мне с родины три посылки. Мой приятель Паподопов, который не мог жить без папирос, также был крайне обрадован, получивши через того же фельдъегеря присланные ему из Петербурга 10 000 папирос; он просто сиял, рассчитывал мне, сколько он сам может выкуривать ежедневно и сколько в продолжение всей войны ежедневно давать мне; но в тот же самый день, когда он получил это свое богатство, оно бесследно исчезло из комнаты; никогда потом, во всю войну, я не видел доброго Паподопова таким опечаленным!

Жара в нашем здании и особенно в вагоне-столовой, а также мучения от мух были невыносимы. Я захватил с собой из Берлина сетку от москитов, но во время нашего пребывания в Восточном отряде все оставленные нами в Ляояне вещи были предусмотрительно, для безопасности, отправлены в Харбин, а с ними и эта сетка.

Время от времени проходили сильные грозы, от которых до того размокала почва, что, по рассказам вернувшихся с юга офицеров, солдаты тонули прямо у них на глазах. Но обыкновенно за дождем вскоре вновь показывалось солнце. «Период дождей», однако, все еще не хотел наступать. По вечерам мы часто находили себе прохладу в устроенном около китайской пагоды «Biergarten». Между деревьями были проложены дорожки; открыто в саду и в легких киосках и на верандах стояли накрытые столики; играла военная музыка; недоставало только кинематографа. Можно было бы подумать, что находишься в каком-нибудь немецком «Biergarten», если бы почтенные пагоды и китайские надгробные памятники не поражали бы так своими своеобразными особенностями и если бы пиво не было бы так ужасно скверно и так дорого[45].

В это же время вышел первый номер «Вестника Маньчжурской Армии», военной газеты, издававшейся при штабе армии. Это являлось своеобразным предприятием, не практиковавшимся, вероятно, еще ни в одной войне. Газета печаталась в железнодорожном вагоне, сначала выходила два, три раза в неделю, а потом стала выходить и ежедневно. Само собой разумеется, что она велась в духе, желательном для штаба армии, и поэтому о военных событиях сообщала только благоприятные известия. Но ввиду того, что европейские газеты здесь получались только раз в месяц, то для нас было очень радостно иметь возможность читать ежедневно хоть главнейшие телеграммы телеграфного агентства. Во время мукденских боев газета печатала ежедневно пять, шесть и более выпусков, которые казаки тотчас же развозили в передовые линии сражающихся войск и таким образом извещали их о малейшем успехе в других пунктах поля сражения.

4 июля прибыл в Ляоян из Берлина от Большого Генерального штаба майор фон Рункель в качестве третьего немецкого представителя. Из нас троих подполковник Лауенштейн оставался при штабе армии, я уже присоединился к X армейскому корпусу, майор же ф. Рункель, пока не заболел в феврале месяце, принимал участие в кампании при XVII и I европейском армейских корпусах; в последнем он главным образом состоял при Выборгском пехотном Его Величества Императора Германского полку. От майора Рункеля, который поместился у меня в комнате, я получил непосредственные сведения о своих родных и близких.

Четырнадцать дней мы таким образом прождали в нетерпении в Ляояне, когда, наконец, в ночь с 5 на 6 июля, к концу прибытия войск X корпуса, прибыли его командир и корпусный штаб. До последнего момента не было известно, высадятся ли они в Ляояне, как 9‑я пехотная дивизия, или проследуют дальше на юг. Только 6‑го числа утром, когда мы в вагоне-столовой садились за кофе, нам сообщили, что ночью наш штаб прибыл и что он сейчас отправляется дальше в Хайчен. Быстро были нагружены на поезд наши (болгарина, английского майора и мои) лошади и обоз, которых мы приготовили уже за несколько дней. Мы же явились к командиру корпуса и начальнику его штаба, которые оба, как знакомые уже со мной с маневров в 1903 году, встретили меня очень любезно.

Генерал-лейтенант Случевский во все время, пока командовал корпусом, относился ко мне с большой любезностью и всячески старался облегчить мне мою задачу. Он часто беседовал с подполковником Паподоповым и со мною целыми часами о положении дел и высказывал нам свои взгляды и мнения. Он долгое время служил в Петербурге, благосклонно был принимаем при Высочайшем дворе и обладал приятными светскими манерами. Что же касается до его военных способностей, то я судить о них не берусь. Можно отметить только, что так как он до командования, в течение последних нескольких лет, корпусом[46], в предыдущую свою службу командовал только инженерными частями, то весьма понятно, что он придавал большое значение окопному делу и позиционной войне, а также всяким техническим вспомогательным средствам. Здоровье не позволяло ему быстро ездить верхом и поэтому, даже во время войны, он нередко вынужден был пользоваться экипажем, привезенным с собой из Европы.

К штабу корпуса принадлежали, кроме начальника штаба, офицеров Генерального штаба, офицеров-ординарцев, топографов и т. д., еще 60‑летний начальник артиллерии генерал Кузьмин, еще очень бодрый и крепкий, затем 65‑летний корпусный врач и совершенно дряхлый интендант.

Душой штаба был его начальник,