Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

Когда я после обеда в этот же день, 18 июля, сопровождал корпусного командира при рекогносцировке им высот севернее Шичецзы (на правом берегу Тай-цзы-хе), от него я узнал, что известие о деле в Восточном отряде было достоверное. 17 июля, перед рассветом, граф Келлер с 18 батальонами (в том числе 1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии) и двумя батареями выступил тремя колоннами из Тхавуана в восточном направлении, чтобы определить, производились ли неприятелем передвижения войск перед его фронтом. Это была опять одна из излюбленных им усиленных разведок, подобно производившейся и в июне месяце против Саймацзы и Фенхуанчена, в которой принимал участие и я. Но на этот раз граф натолкнулся на превосходные силы японцев. У пагод восточнее Тхавуана утром загорелся горячий бой, причем войска графа Келлера потеряли более 1000 человек. Уже около 9 часов утра граф вынужден был отдать приказ об отступлении на Тхавуан. Японцы следовали за ним до Ланхо.

Из X армейского корпуса были посланы Восточному отряду один полевой лазарет, две роты санитаров и 100 приспособленных для перевозки раненых повозок. В штабе корпуса отзывались неодобрительно об этом столкновении графа Келлера, которым, несмотря на большие жертвы, ничего не достигнуто. Командующий армией выслал на подкрепление Восточному отряду из Ляояна 121‑й Пензенский пехотный полк, вследствие чего в качестве гарнизона ляоянских укреплений, кроме сапер, остался один только 122‑й Тамбовский пехотный полк. С 20 июля, впрочем, в Ляояне начала высаживаться 3‑я пехотная дивизия (XVII армейского корпуса), первые эшелоны которой отправлялись дальше в Хайчен.

18 июля после полудня мы с корпусным командиром и его штабом, разговаривая о бое в Восточном отряде, взобрались пешком на крутую высоту севернее Цоучинцзы, на которой находилось полевое укрепление; вдруг – это могло быть около 6 часов вечера – до нас донеслась с далекого расстояния, с юго-восточной стороны, орудийная канонада, сперва едва слышная. Мы прислушивались, затаив дыхание и прикладывая уши к скалам. Пушечная пальба становилась все оживленней; одно время казалось, что она раздается с близкого расстояния. Что там могло происходить? Мы терялись в догадках; я готов был положительно утверждать, что стрельба раздается в направлении к Сихояну.

На следующий день мы узнали причину. 12‑я японская дивизия атаковала и отбросила 1‑ю бригаду 9‑й пехотной дивизии[55], которая под начальством начальника дивизии генерала Гершельмана стояла западнее Сихояна и после того, как генерал Ренненкампф был ранен, пошла на соединение со своей 2‑й бригадой. 19 июля бригада отошла назад до Кицзяцзы. Бои последних трех дней обошлись русским в 1500 с лишком человек и 50 офицеров.

1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии получила теперь приказание двигаться тотчас ко 2‑й бригаде через Анпин; дивизия снова поступила под начальство корпусного командира, но последний, по-видимому, должен был остаться еще некоторое время в Ляояне. Поэтому подполковник Паподопов и я испросили разрешение отправиться одним к генералу Гершельману. Корпусный командир согласился, и о нашем прибытии генерал Гершельман был извещен телеграммой.

Мы были уже готовы к отъезду, как нас попросили еще немного обождать ввиду возможности выступления и всего корпусного штаба.

Бои последних дней, казалось, вызвали беспокойство у командующего армией насчет Ляояна и за отступление войск, выдвинутых к югу. Генерал Куропаткин 17 июля вечером, следовательно, в день боя у Сихояна, по окончании его, – прибыл из Ташичао в Ляоян, совещался с генералом Случевским и на следующий день своим поездом поехал в Мукден, как нам сказали, чтобы условиться с наместником относительно дальнейших операций и плана действий.

Когда мы 20 июля в последний раз осматривали укрепления, из гор прибыл длинный поезд раненых из отряда гр. Келлера. Офицеров привезли в лазаретных фургонах, нижних чинов – в китайских «арбах». На одной из лазаретных линеек сидел за кучера князь Ширинский-Шахматов, начальник летучего отряда Красного Креста при Восточном отряде. Князь Ширинский рассказывал, что бригада X корпуса при отряде Келлера храбро сражалась. «Плохое утешение, к чему эти жертвы!» – воскликнул на это генерал Цуриков.

В этот день в Ляояне высадился штаб XVII армейского корпуса с генералом от кавалерии бар. Бильдерлингом; туда также прибыли несколько батальонов из 3‑й пехотной дивизии, стоявшие к северу от Ляояна. По-видимому, вся 3‑я пехотная дивизия должна была быть собранной в Ляояне.

21 июля, в полдень, вернулся из Мукдена генерал Куропаткин. Мы с подполковником Пападоповым после обеда отправились в корпусный штаб. Командир корпуса и начальник штаба были у командующего армией. С нетерпением ждали мы их возвращения. Наконец они прибыли с извещением: «Весь X корпус[56] завтра выступает, чтобы атаковать Сихоян». Это известие возбудило всеобщую радость. В первый раз за это время войны мне пришлось услышать слово атака, что подействовало электризующим образом. Наконец, хоть раз мы должны принять участие в бодром движении вперед; и я не сомневался в том, что целесообразное, энергичное наступление должно повести к успеху. Очень скоро, впрочем, мне пришлось узнать, что взгляды русских военачальников на выполнение этого нападения очень мало соответствовали тем основным правилам, на которых воспитаны мы.

Выступление было отсрочено еще на один день, т. е. до 23 июля, так как необходимо было выждать, пока войска XVII корпуса сменят гарнизоны, караулы и проч. в укреплениях Ляояна, бывшие там от X корпуса. Между тем наступлению корпуса командующий армией, видимо, придавал большое значение, так как генерал Куропаткин хотел сам со всем штабом армии сопровождать корпус.

Я был прямо рад выбраться из невыносимо жаркого Ляояна; в нашем помещении никуда нельзя было деться от мух, несмотря на то что все столы, стулья и оконные рамы были покрыты бумагой «tangle foot». Один из наших коллег обложил себе этой бумагой всю свою сетку от москитов, но от жары клейкий состав на бумаге распустился, и он наутро оказался крепко приклеенным к своей постели.

Нельзя описать, что за температура царила в нашем вагоне-столовой, который стоял в продолжение нескольких недель под знойными лучами солнца, без всякой защитной от него крыши и без вентиляции. Что же касается продовольствия, которое было передано штабом армии кавказскому ресторатору, то оно, как я уже упоминал, было прекрасное. Утром – чай или кофе, завтрак из двух, обед из трех блюд; перед завтраком и обедом подавалась разнообразная закуска и водка, за обедом пиво, красное и белое вино, – смотря по желанию! И если нас впоследствии, во время долгих перерывов в военных действиях, тянуло из войск в главную квартиру, то это был больше голос желудка, чем сердечное влечение!

К нам, иностранным офицерам, прикомандированным к X корпусу, присоединился еще один, совсем молодой испанский поручик Евенуа (Jevenois), который до отозвания