Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

еще ранее. М.Т. Гриффин выдвинул предположение, что Тиридат мог воспринимать инвеституру как зороастрийско-митраистский обряд, а не как часть установленной римлянами процедуры, и таким образом выражал покорность Нерону как воплощению Митры, что было менее унизительно в представлении парфян[390].

Но дело было, кажется, не в личных мотивах – точнее, не только в них. Тридцать лет Рим провоцировал междоусобицы Аршакидов, и в Империи привыкли, что консолидации сил не будет (план армянской войны строился на допущении, что парфяне заняты «гирканским мятежом»). Однако начатая Артабаном программа «возрождения единства» дала свои плоды. Единой парфянской армии не могли противостоять группировки в 2–3 легиона. Понятно, что Корбулон действительно хотел, в первую очередь, избежать столкновения с главными силами Вологеза, он боялся вторжения в Сирию: Сирия важнее, чем Армения. Кажется, что по ряду причин он не верил, что в состоянии выдержать этот удар Вологеза. Возможно, что он не верил, что трех легионов достаточно, чтобы сдержать удар царя, но, скорее всего, он и не обладал тремя легионами, потому что не был уверен в своем тыле. Точнее, он не был уверен ни в положении в Иерусалиме, ни в Риме.

Здесь мы должны вернуться к гипотезе Бокщанина, выдвинутой в 1950 г., и попытаться рассмотреть роль иудеев в противостоянии на Евфрате.

«Увидите Иерусалим, окруженный войсками…»[391]

«Брат лисицы»

Как уже говорилось, за тридцать лет до начала восстания в Иудее Ирод Агриппа донес императору Калигуле, что тетрарх Ирод Антипа готовит антиримский заговор с парфянами. В благодарность к его владениям были присоединены Галилея и Перея (владения Антипы).

Мы помним, что в правление Калигулы произошел политический кризис. Император направил наместнику Сирии Петронию приказ «воздвигнуть в храме Господнем его статую, если же они окажут сопротивление, сделать это с оружием в руках»[392]. Слух о приказе Калигулы вызвал негодование иудеев, которые готовы были сражаться за свою веру. Филон Александрийский сообщает, что «пугала Петрония и мысль о войске, стоявшем за Евфратом (выделено мной.– Примеч. Л.Н.), ибо он знал – не только из донесений, но и по опыту[393], что в Вавилоне и многих других областях множество евреев»[394]. Агриппа пытался убедить Калигулу отменить распоряжение, и ему это удалось; сейчас трудно сказать, какую позицию он занял бы, если бы вооруженный конфликт все-таки возник.

Особенно усилились позиции Агриппы после смерти его друга и благодетеля Калигулы. В 41 г. в Риме произошел государственный переворот, император был убит, и к власти пришел Клавдий. В благодарность за помощь в политической борьбе новый правитель Империи прибавил к владениям Агриппы все области, которыми правил дед Агриппы, Ирод Великий, а именно Иудею и Самарию. Эти области он отдал ему как принадлежавшие ему по праву рождения… Затем он на Форуме в Риме заключил клятвенный союз с Агриппою[395]. Приблизившись по могуществу к власти Ирода Великого, новый царь Иудеи стал проявлять подозрительную для Рима самостоятельность.

Во-первых, он начал стал укреплять стены Иерусалима со стороны Нового города. По мнению Флавия, если бы ему удалось закончить строительство, то город был бы неприступным, что еще сыграет свою роль в годы Иудейской войны. Но стройка не была закончена, так как римский наместник Сирии Марс письменно сообщил о этом императору Клавдию. «Последний, усмотрев в этом предприятии некоторое опасное новшество, приказал Агриппе немедленно приостановить постройку стен. Агриппа не считал возможным ослушаться»[396].

Во-вторых, Агриппа попытался провести с неопределенной целью совещание римских вассалов на восточной границе. К нему съехались Антиох, царь Коммагены, Сампсигерам, царь эмесский, Полемон, владетель Понта, и, наконец, его собственный брат Ирод, царь халкидский. В этот момент к Ироду прибыл наместник Марс; почему римский чиновник выбрал именно этот момент для визита, мы не знаем. Неужели он явился без предупреждения? Так или иначе, царь Агриппа выехал ему навстречу за семь стадиев от города вместе с гостями[397]. «Дурные отношения» с римским наместником возникли у Ирода Агриппы именно в тот момент, когда царь Вардан восстановил контроль над Селевкией и начал готовиться к войне с Римом. Кажется, понятно, что политическая активность вассальных царей на Востоке в этой ситуации показалась римскому наместнику подозрительной.

В это же период Агриппа решил повысить свой авторитет среди поданных, организовав гонение на христиан. Автор Деяний особенно подчеркивает, что царь Иудеи сделал это, «видя, что это приятно иудеям». «В то время царь Ирод поднял руки на некоторых из принадлежащих к церкви, чтобы сделать им зло, и убил Иакова, брата Иоаннова, мечом…вслед за тем взял и Петра, – тогда были дни опресноков» (Деян. 12. 1–3).

Особенно показательна в этом смысле смерть царя Агриппы. Лука пишет, что Ирод был раздражен на тирян и сидонян; они же, согласившись, пришли к нему и, склонив на свою сторону Власта, постельника царского, просили мира, потому что область их питалась от области царской. В назначенный день Ирод, одевшись в царскую одежду, сел на возвышенном месте и говорил к ним; а народ восклицал: это голос Бога, а не человека. Но вдруг Ангел Господень поразил его за то, что он не воздал славы Богу; и он, быв изъеден червями, умер (Деян.12. 20–23).

Аналогичный рассказ о смерти царя приводит и Флавий. По его словам, Агриппа поехал в Кесарию, где устроил игры в честь Клавдия. На эти игры стеклась масса лиц начальствующих и таких, которые занимали видное общественное положение. На второй день игр, рано утром, царь явился в театр в затканной серебром одежде, удивительным образом блиставшей и сверкавшей. Серебро дивно переливалось в лучах восходящего солнца, так что все были ослеплены и с содроганием должны были отвращать свои взоры от Агриппы. Сейчас же несколько льстецов с разных концов стали, впрочем не на благо царю, громко возносить его и называть его богом, говоря: «Будь милостив к нам! Если мы до сих пор преклонялись перед тобой, как перед человеком, то теперь мы готовы признать, что ты по природе своей выше всякого смертного».

К удивлению историка, царь не остановил кощунствующих льстецов. «Когда же он, немного погодя, поднял взор кверху, то увидал на перекладине сидящего там филина. Он немедленно признал в нем предвестника грядущих бедствий, как эта же птица некогда принесла ему счастье; скорбь обуяла сердце царя. Вскоре за тем Агриппа почувствовал, что во внутренностях его начинается сильнейшая боль». Царь не нашел ничего лучшего, как сказать: «Я рад, что прожил не как бездеятельный ленивец, но счастливо и с блеском». Лишь только Агриппа сказал это, как его охватила особенно сильная боль… затем, промучившись еще пять дней страшными болями в желудке, царь умер