Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений - Леонид Анатольевич Наумов

мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина, и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона»[436].

На что следует обратить внимание в этом рассказе? Тацит убежден, что христианство – «зловредное суеверие». Собственно, так же и Светоний утверждает, что были «наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия»[437]. Тацит тоже не сомневается, что «на христианах лежала вина, и они заслуживали самой суровой кары». Однако по его рассказу трудно понять, уверен ли историк в вине христиан именно в поджоге. С одной стороны, Тацит прямо пишет, что Нерон искал, на кого можно направить гнев толпы, не скрывает, что показания даны под пытками, и даже выражает сочувствие жертвам. С другой стороны, историк убежден, что христиане «своими мерзостями навлекли на себя всеобщую ненависть» и «заслуживали самой суровой кары». Кроме показаний, полученных под пытками, были основания для ареста «великого множества прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому».

Что на самом деле хотел сказать римский историк? В.В. Болотов[438] провел внимательный филологический анализ этих сообщений и убежден, что общий вывод Тацита, если изложить его современным языком, «был следующий: прямых улик в поджоге судебное следствие открыло немного, но косвенные улики против подсудимых нашлись подавляющие; и суд вынес твердое нравственное убеждение, что люди столь вредного образа мыслей, столь злонамеренные, конечно, подожгли Рим»[439]. Ученый убежден, что Тацит лично не сомневается в виновности христиан в преступлении, «и немножко гуманности на подкладке республиканской гражданской скорби скорее подчеркивает, чем смягчает тон непоколебимой холодной враждебности, взятый Тацитом в отношении к христианам»[440].

Конечно, прав В.В. Болотов, утверждая, что «тот историк, для которого этот вывод не абсурд, очевидно, вынужден признать, что о древних христианах мы решительно ничего не знаем; что далее (даже.– Примеч. Л.Н.) первая строка истории христианства еще не написана»[441]. Действительно, если мы допускаем, что первые христиане могли быть причастны к поджогу столицы империи, то мы ничего не знаем об этих людях. Для большинства современных историков это абсурд, но этот абсурд – еще вовсе не абсурд, с точки зрения Тацита. Римский историк ошибался в своем суждении о характере христиан («зловредное суеверие») и потому мог допустить, что Рим подожгли действительно христиане.

В поисках выхода из этого противоречия Болотов в начале ХХ века обратил внимание на ряд важных обстоятельств. А точно ли, что в 64 г. римская толпа и римская администрация могли отличить христиан от иудеев?

Конечно, ко времени пожара христианство насчитывало уже около 30 лет существования. «Но было бы несправедливо думать, что римское правительство этим сроком уже воспользовалось, для того чтобы вызнать христиан в их отличительных особенностях. Слишком брезгливо относился римлянин к иудею, для того чтобы своевременно оказаться в курсе духовного движения, зародившегося в недрах этой презираемой superstitio (суеверия)»[442].

Ни суд над апостолом Павлом в Коринфе, ни суд в Иерусалиме не дают оснований утверждать, что провинциальная администрация при Нероне знала о христианах. Клавдий Лисий пишет наместнику Феликсу по поводу арестованного апостола Павла: «Желая узнать, в чем обвиняли его, привел его в синедрион их и нашел, что его обвиняют в спорных мнениях, касающихся их закона» (Деян. 23.28–29). Прокуратор Фест, советуясь с царем Агриппой по этому же вопросу, не скрывает своего недоумения: «Обвинители не представили ни одного из обвинений, которые я предполагал, но они имели некоторые споры с ним об их Богопочитании и о каком-то Иисусе умершем, о Котором Павел утверждал, что Он жив» (Деян. 25.19). Кажется, что Болотов совершенно прав, предполагая, что «едва ли можно допустить, что римская чернь находилась в более благоприятных условиях, чем прокуратор Фест, для выяснения различия христианства от иудейства. И конечно, непонятно, что изменилось и почему в 58 г. римская администрация еще не видит в христианстве никакой вины, а уже в 64 г. о народной ненависти к христианам знает уже сам Нерон»[443].

В этой связи российский историк начала ХХ века делает интересное сравнение: «В С.-Петербурге немцы составляют заметную часть населения; но многие ли из русских в состоянии с уверенностью ответить, евангелик, реформат или римско-католик тот или другой лично знакомый им немец? Не странно ли предполагать, что римский vulgus (толпа лат.) вероисповедными различиями римских иудеев интересовался более, чем русские в С.-Петербурге – вероисповеданием проживающих в столице иностранцев?»[444] Эта мысль высказан более чем за пятнадцать лет до начала Первой мировой войны. И мы сейчас сможем точно ответить на этот риторический вопрос Болотова.

Все-таки откуда римляне вообще узнали о христианах и смогли составить себе о них такое отрицательное впечатление?

Книга «Деяний апостольских» заканчивается описанием событий 61 г. и рисует оптимистическую перспективу. На «ненависть» римского народа к христианству – ни малейшего намека. Апостол «целых два года» проповедует о Господе Иисусе Христе «со всяким дерзновением невозбранно». Даже иудейское население столицы относится к апостолу скорее нейтрально, чем враждебно. Должно быть, какое-нибудь чрезвычайное событие «раскрыло глаза» и римскому правительству, и самой толпе и вынудило их заметить существование христиан.

Болотов допускает, что таким событием могло быть осуждение апостола Павла на смерть в 62г., что именно этот суд проинформировал римскую толпу о христианах, а заодно и изменил ее настроение[445]. Подробности суда над апостолом неизвестны, историк пытается реконструировать возможный ход суда и обвинений.

Интересно, что при этом историк внимательно анализирует возможность того, что иудеи могли обвинить Павла в мессианской проповеди.