Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

поездку, я оставил ей рукописи и все остальное. она догадывалась о серьезности своего положения, но я все списал на ее сердце, и она поверила. 30 мая отправляемся во Владивосток, общее мнение таково, что в ссср еще долго будет мир, но предстоит скорое вступление америки в войну, «сибирский экспресс» идет из москвы во Владивосток 10 дней, телеграммами обмениваемся ежедневно. I июня – «31 мая ночью я чувствую себя средне, 1-го числа в течение дня чувствую себя плохо, привет, грета и мария». мария – это мария гресхенер[164]. в 9 часов утра 4 июня грета умирает, она еще получила мою телеграмму в 8 часов утра и после этого вела себя очень спокойно, я узнаю об этом в 10 часов вечера, за байкалом. наш маленький монгольский переводчик переводит мне телеграмму.

13 июня мы отправляемся в сша на «энни джонсон». после 5-дневной остановки в маниле оказываемся в сан-педро 21 июля, телеграмма от 4 июня (дословный перевод), записанный в улан-удэ: «в восемь часов утра грета получила вашу телеграмму и спокойно прочитала ее. в 9 утра она умерла, с глубоким сочувствием и приветом, жмем руку. Фадеев, аплетин»[165]. слова из телеграммы марии 5 июня: «грета не хотела умирать, она думала только о жизни, просила книги, думала о Вас. хотела поскорее выздороветь и последовать за Вами, на следующий день спокойно позавтракала, внимательно прочла Вашу телеграмму и попросила шампанского, вскоре ей стало плохо, ее трясло, она считала, что станет лучше, в это время пришел врач, после этого она трижды повторила слово "доктор'', умерла спокойно, во время вскрытия врач обнаружил болезнь обоих легких на последней стадии, большие каверны, сердце и печень сильно увеличены, для Вас снята посмертная маска».

Америка

21.7.1941-5.11.1947

21.7.41

прибываем в сан-педро, порт лос-анджелеса. на пристани нас встречают марта Фейхтвангер и актер александр гранах, элизабет гауптман[166] попросила подругу снять для нас квартиру, сама она работает в н[ью] й[орке].

22.7.41

Фейхтвангер живет в санта-монике[167], в большом доме в мексиканском стиле, почти не изменился, но выглядит состарившимся. он работает над пьесой для местного театра о немецком астрологе и шарлатане, его совет – оставайтесь здесь, здесь дешевле, чем в нью-йорке, и больше перспектив заработать.

1.8.41[168]

почти нигде моя жизнь не была тяжелее, чем тут, на этой ярмарке easy going [беззаботности], дом слишком красивый, моя профессия здесь – золотоискатель, счастливчики отмывают от грязи куски золота размером с кулак, о которых потом долго говорят, когда я хожу, я иду по облакам, как инвалид-спинальник. и греты здесь не хватает, как будто у меня отобрали проводника именно тогда, когда я вошел в пустыню.

9.8.41

ощущение, будто меня изгнали из нашей эпохи, это таити в форме большого города; прямо сейчас я смотрю на небольшой сад с газоном, кусты красных цветов, пальма и белые садовые стулья, мужской голос поет что-то сентиментальное под рояль – не по радио, у них здесь есть природа, и поскольку все так искусственно, чувство природы обострено, она остраняется. из дома дитерле видна долина сан-фернандо; ярко светящийся, непрерывный поток машин течет сквозь природу; но всем известно, что зелень вырвана у пустыни лишь с помощью ирригационных систем, поскребите эту поверхность, и проступит пустыня: не заплатите за воду, и все перестанет цвести, в 15000 километрах отсюда, наискосок через всю европу, день и ночь идет кровавая бойня, в которой решаются наши судьбы и которая лишь слабым эхом откликается на рынке искусства.

[август 41]

вальтер беньямин отравил себя в небольшом испанском приграничном городке, жандармерия остановила маленькую группу, в которую входил и он. когда на следующее утро его попутчики пришли сказать, что ему разрешено продолжить путешествие, он был мертв, я прочитал последнюю статью, которую он отправил в институт социальных исследований. гюнтер штерн заметил, что она темна и запутана, кажется, он использовал слово «уже», небольшой трактат посвящен изучению истории и мог быть написан после прочтения моего «цезаря» (который беньямина оставил равнодушным, когда он читал его в свендборге). б[еньямин] выступает против представлений об истории как процессе, о прогрессе как энергичном предприятии хорошо отдохнувших умов, о труде как источнике нравственности, о рабочей силе как протеже техники и т. д. он высмеивает расхожее замечание «удивительно, как фашизм все еще возможен в этом столетии» (как будто фашизм не плод всех столетий). – в общем, небольшая работа ясна и устраняет недоразумения (несмотря на всю метафоричность и иудаизмы), и с ужасом думаешь, как мало людей, готовых ее понять, хотя бы неправильно[169].

[август 41]

а теперь к выжившим! на вечеринке в саду у р[ольфа] Нюрнберга[170] познакомился с клоунами-близнецами хоркхаймером и поллоком[171], двумя туи из франкфуртского социологического института, хоркхаймер – миллионер, поллок просто из хорошей семьи, поэтому только хоркхаймер может купить себе здесь профессорскую должность, «чтобы прикрывать революционную деятельность института», сейчас он в колумбии, но после того, как начались облавы на красных, у него пропало желание «продавать душу, что более или менее всегда происходит в университете», и теперь они переезжают на райский запад, какие академические пальмы! – на свои деньги они содержат десяток интеллектуалов, которым приходится за это сдавать все свои статьи без гарантии, что журнал их когда-нибудь напечатает, поэтому они могут утверждать, что

«сохранение денег института было их главной революционной обязанностью на протяжении многих лет»[172].

4.10.41

в поисках киносюжетов рассказываю райеру план для мясника джо в Чикаго[173], и мы за пару часов превращаем это в киносценарий хлебный король учится печь хлеб, в штатах нет настоящего хлеба, а я люблю его, моя основная еда – ночью, и это хлеб с маслом. р[айер] говорит, что американцы все еще кочевники, а кочевники ничего не понимают в еде.

для этого нужно изучать, что производит почва и т. д. им не нужен настоящий хлеб, потому что его нельзя продавать ломтиками, а это должны быть ломтики, которые можно съесть быстро, стоя или на ходу, американцы на самом деле кочевники. они меняют профессии как перчатки, строят дома на 20 лет и даже столько в них не живут,