Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

сценариев к великим фильмам [греты]гарбо, рассказывает, как была вырезана сцена, которая изначально должна была стать главной в фильме о жизни госпожи кюри, сделанного для гарбо. супруги кюри отвергают крупный американский заказ на производство радия, поскольку, будучи учеными, они не могут монополизировать свои изобретения, индустрия не захотела это снимать, хотя, как я уже сказал, изначально им идея очень понравилась, аморально делать что-то бесплатно[181].

27.10.41

нацисты вторгаются в крым, угрожают Кавказу, Ленинграду и москве, англичане наблюдают за ними «с тревогой», но Фейхтвангер демонстрирует крайнее изумление, когда кто-то сомневается, что русские еще могут победить, любое сомнение в этом кажется ему чистой глупостью, я очень рад[182].

27.10.41

ужинаем с чтецом людвигом хардтом[183], разговор заходит о рильке или развитии вкуса за счет аппетита, вот опять «утонченность» немецкой буржуазии, утонченность выскочки в отсутствии бунтаря, в германии нет школы буржуа, феодального салона, нет столицы с центральным литературным рынком, форумом, в искусстве нет жизни, жизнь – повод для искусства, не стихи с чувством, а стихи о чувствах, характерный пример – «прославленное» (конечно, нет и такой вещи, как настоящая слава), стихотворение рильке о пантере, перед нами угнетенное, лишенное свободы существо: аристократ! красота зверя, невинность в высшем смысле, природа, не подлежащая сомнению[184], обыватель поэтизирует ситуацию, объявляет свою непричастность, но все же спрашивает: что это существо должно чувствовать, попав в наши руки? – кстати, это не немецкая аристократия, а французская, иностранная, затем разговор заходит о Гёте, который, во всяком случае, будучи деликатным, не превращает все в деликатесы, интересна его неуверенность в вопросах вкуса, и еще интереснее видеть, как случайное соскальзывание в банальное, например строка «смерть для жизни новой» в великом стихотворении из книги хафиза, придает целому нечто стихийное[185].

1.11.41

Фейхтвангер говорит, что кольерс отклонил его статью о Гитлере, потому что она представляла собой wishful thinking, он изобразил гитлера ничем, незначительным рупором рейхсвера, актером, играющим фюрера и т. д. говоря коротко, гитлер вышел не «личностью», я, имеющий разного рода возражения против культа личности, считаю важным, что он – личность, но американцы совершенно не понимают, как человек может быть никем, если сша хотят потратить 40 миллиардов на его уничтожение, конечно, это совсем другой сорт личности, нежели лавали, даладье, Чемберлены, галифаксы, штреземаны, брюнинги и т. д.[186] ф[ейхтвангер], в свою очередь, обвиняет их в том, что они судят по успехам, а по чему еще им судить? конечно, всплывает старая чушь о том, что бульварный роман более успешен, чем пьеса Шекспира, ну, в конечном счете, оценка гитлера важна лишь потому, что для всех этих «он-ни-что-шников» она составляет основу оценки всего катаклизма в германии, так национал-социализм становится эксцессом, отклонением от пути, ошибкой, а как обстоит дело с нормой, прямыми путями, верными решениями?

1.11.41

писать о театре труднее всего здесь, где практикуется только театральный натурализм.

14.11.41

эмигрантам трудно обойтись без бешеной ругани в адрес американцев или без того, чтобы «разговаривать с еженедельным чеком во рту», как ехидно упрекает кортнер[187] тех, кто хорошо зарабатывает и хорошо говорит, в целом их критика направлена на некоторые черты развитого капитализма, на очень развитую меркантилизацию искусства, на самодовольство средних классов, на отношение к просвещению как к меновой, а не потребительской стоимости, формалистический характер демократии (утратившей экономическую основу, а именно конкуренцию независимых производителей), так хомолка выгоняет бруно франка, потому что тот вскочил и закричал: «я не позволю здесь критиковать президента», кортнер разоблачает ланга, говоря, что он позволил себе антисемитское высказывание, Нюрнберг ненавидит лорре и т. д.

16.11.41

в чайнатауне купил маленькую статуэтку китайского бога счастья за 40 центов, подумал о пьесе странствия бога счастья[188]. бог тех, кто желает счастья, путешествует по континенту. за ним тянется полоса эксцессов и убийств, вскоре власти обращают на него внимание, как на зачинщика и соучастника многих преступлений, он вынужден скрываться, уходит в подполье, наконец разоблаченный, арестованный, приговоренный судом, он должен быть лишен жизни, он оказывается бессмертным, смеясь, уютно устраивается на электрическом стуле, причмокивает, когда пьет яд и т. д. в полном изнеможении обезумевшие палачи, судьи, священники и т. д. уходят, а толпа, которая пришла к тюрьме поглазеть на казнь и была исполнена страха, уходит, исполненная новой надеждой…

16.11.41

в еврейском клубе читают дойч[189], тимиг[190] и кортнер. кортнер читает большой отрывок из немецкого военного учебника, и эффект от этого на удивление сильный, (публика состоит из еврейских эмигрантов, в большинстве своем богатых.) к[ортнер] не читает отдельные лаконичные стихотворения, а делает из всего произведения рапсодию, сначала тихо, музыкально, немного грустно читая, затем заканчивая очень агрессивно, мастерски.

17.11.41

корш лаконично комментирует крестовый поход детей 1939, указывая на изменение тона со времен трех солдат, но в остальном не жалеет похвал, хедда корш прислала английский перевод.

18.11.41

кортнер, которого здесь все боятся, как великого терсита, ругающегося с библейской (или лютеранской) силой и образностью, действительно представляет собой образец способности не приспосабливаться, он осуждает даже климат; весенние бризы, которые здесь, в земле обетованной, мгновенно превращаются в торнадо, опустошающие целые районы, «редкие» дожди, превращающиеся в потопы, вечное солнце, иссушающее мозги настолько, что в конце концов люди теряют все способности, кроме способности писать голливудские сценарии и т. д. и т. д. он твердо намерен еще сыграть лира в берлинском штаатстеатре, и летом 40 года счел целесообразным присоединиться к предвыборной кампании Рузвельта, он убедил журналистку дороти томпсон (бывшую жену Синклера льюиса)[191] бросить уилки[192] и встать на защиту Рузвельта, что имело огромное значение, он аж писал для нее речи и статьи и т. д. даже sturmer изображал его в образе семитского дьявола, диктующего томпсон. но у него не нашлось мелочи на проезд, чтобы съездить в белый дом на чай после выборов…

18.11.41

20.11.41

бергнер[193] прочитала отрывок из сезуана, хелли подумала, что он ей понравится, и заранее рассказала фабулу, она была очень разочарована прочитанным, найдя его «столь же скучным, сколь и грандиозным», все, мол, очень странно и драматично, можно перестать читать в любом месте, никого это не заинтересует и т. д. и т. п. я ей советую прочитать еще раз, целиком, спрашиваю, согласилась бы она сыграть главную роль в версии женщины, убитой добротой хейвуда, драмы в елизаветинском стиле, своего рода