Красные ночи - Генрик Цибульский

Мой брат Ежи и Юзек Багнецкий открывают дверь. Они выливают вёдра в стену дыма и пламени и захлопывают дверь. Теперь воздух наполнен невероятным смешением двух запахов: дыма и мочи. Пламя угасает. Цель достигнута: пламя больше не угрожает двери.

Мы загораживаем дверной проём подушками. Но дым просачивается сквозь щели, обжигая горло и ослепляя. А потом доносится жуткий запах: людей начинает рвать.

Мой брат вытащил несколько листов листового металла из кровли. Мы обставляем ими двери и блокируем их ящиками. Пока опасность предотвращена.

Осада длится уже третий час, и спасения пока не предвидится. УПА не сдаётся. Теперь они начинают штурмовать окна.

Напротив дома священника, всего в десятке метров, стоит пустой сарай. С крыши сарая начинают доноситься звуки двух лёгких пулеметов. Стена дома священника покрыта мозаикой из отверстий. Штукатурка разлетается, пыль забивает отверстия.

Отец Ковальский хватает подушку и пытается загородить окно; видимо думая, что пули не пробивают перину. Через мгновение он падает с пулевым ранением в ухо.

Мы прислоняем раненых, которых у нас становится всё больше, к стенам и переносим их в другие комнаты. Всё нижнее белье и постельное бельё священника пошло на бинтовые перевязки.

Это была подготовка к атаке, а теперь мы слышим ужасающее «ура!», и боевики УПА начинают взбираться на окна. Они устанавливают лестницы и забираются наверх.

В ответ мы бросаем кирпичи. Быстрый наклон через бруствер и бросок вниз, с максимальной силой, ранит бандита и отбивает охоту лезть снова. И действительно, время от времени мы слышим рёв и ругательства.

Однако и наши люди выбывают. Пока одни бойцы УПА атакуют окна, другие поджидают защитников, которые высовываются наружу.

Мгновение спустя влетают две гранаты. Мы специализируемся на их метании. Это единственный способ спастись. Стах Зиолковский уже бросил пять, а я — две.

Нам не удаётся отбросить все гранаты. Некоторые взрываются внутри, раня тех, кто находится ближе всего к нам. После такого взрыва я ничего не слышу. Я вижу только открывающиеся и двигающиеся рты, но до моего сознания не доносится ни звука.

После часа такого ада в осаде наступает долгая пауза. Воцаряется тишина. Только теперь мы слышим стоны раненых и пронзительный звон в ушах.

В какой-то момент меня охватывает ужасное отчаяние и уныние. Я теряю веру в целесообразность дальнейшего сопротивления. Мы сражаемся уже столько часов, и никто не приходит нам на помощь. Бандиты безнаказанны, они не торопятся!..

Мы все уже на грани истерики. Женщины молятся и плачут. Немалая группа мужчин с самого начала боя прячется по углам. Те, кто не способен помочь. Они плачут или дрожат от страха.

Под кроватью священника я вижу подростка Юзека Дачковского, лежащего без движения уже несколько часов. Убит? В перерыве между двумя атаками я подбегаю к мальчику и переворачиваю его на спину. Он жив! Цел и здоров. Он спит. Просто спит! Только следы слез свидетельствуют о том, что он заснул, измученный долгим плачем.

Реакции отдельных людей на страх и усталость, таким образом, диаметрально противоположны. В то время как одни плачут, этого мальчика не в силах разбудить даже оглушительные взрывы гранат.

Начинается вторая атака на окна и засыпание нас гранатами. У повстанцев их в избытке, им не нужно экономить. Уже двадцать часов. Мы сражаемся восемь часов. Мы начинаем всё острее ощущать нехватку кирпичей. Все печи уже разобраны. Теперь мы бросаем тяжёлые предметы.

Всё, что только может поместиться в маленькие окошки, летит на головы уповцев.

Старый органист Янашек и Бронек Крашевский тащат к окну швейную машинку. Они ждут. Какой-то уповский боевик как раз карабкается по лестнице. Он уже высоко, через мгновение бросит гранату. Не бросит. Машинка летит вниз. Мы слышим треск ломающейся лестницы и крик раненого бандита.

В перерывах между атаками бандиты пытаются вести переговоры.

«Сдавайтесь, мы вам ничего не сделаем! Мы только вытащим потроха из вашего священника!»

Мы отвечаем ругательствами и кирпичами. Уповцы отказываются от «дипломатических» шагов и предпринимают новую атаку. Гранаты сыплются всё гуще. Раненых становится всё больше. Янек Крупинский погибает. Гарчонский, Владек Крашевский и мой брат тяжело ранены. Сташек Зиолковский, раненный в левую руку, продолжает защищать окно, но и он в конце концов падает, поражённый пулей прямо в сердце.

Около двадцати двух часов вечера уже было невозможно защищать все окна одновременно. Половина мужчин — раненые и убитые, вторая половина уже неспособна сражаться. Тогда на помощь приходят девушки, среди которых Тереза Масловская и Тереза Свидерская.

Вдруг влетает новая граната и катится по полу. Прыжок! Я наклоняюсь. Вижу ослепительный свет, меня охватывает волна странного тепла. У меня создаётся впечатление, будто я поднимаюсь вверх. Я убегаю. Кто-то бежит за мной с криком. У стены я падаю. Из-под правого колена ритмично бьёт пурпурная струя. Кровоточит и правый бок. Я вижу лицо Анельки, моей невесты. Она что-то кричит. Я ничего не слышу.

«Молись!» — доносится до меня слабый голос, хотя я знаю, что девушка кричит изо всех сил. Её глаза говорят о том, что я выгляжу ужасно.

Я начинаю читать «Аве Мария». Вдруг я прерываюсь на полуслове. Кровь течёт из меня потоками. Я прихожу в себя. Я знаю, что через минуту умру от потери крови, если не перевяжу рану. Я снимаю ремень и прижимаю его к ноге, но кровь продолжает хлестать.

«Сделай тампон, быстро! Двигайся!» — кричу я Анельке.

Девушка оживляется. Она делает тампон из газеты и крепко прижимает его к ране, затем перевязывает её подкладкой, вырванной из своего пальто. Кровь перестает течь. Анелька теперь рвёт простыни священника и начинает перевязывать раны Антония Зиолковского, его храброго сына Станислава, потом Станислава Янашка и других.

Уже почти ночь, и вдруг становится светло. Это горит сарай. К счастью, в это время года он уже был пуст. Нападавшие рассчитывали, что пламя перекинется с ветром на крышу приходского дома и тот сгорит.

Кровельная черепица выдержала натиск жара. На чердаке становится жарко, как в печи. Сарай быстро догорает. Бандиты всё ещё стреляют из автоматов, но уже как-то без энтузиазма. Около двадцати трёх часов наступает полная тишина. Мы ждём. Проходит полчаса, и ничего не происходит. Самые смелые выглядывают из окна, но в темноте ничего не видно. Ушли ли уповцы действительно, или только придумывают новую уловку?

После полуночи мы решили действовать. Четверо мужчин вызвались добровольно. Мы договорились спустить их вниз по верёвке. Если