Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

Ребята зашумели разом, каждый стал вспоминать какие-то отдельные сцены из повести, а я думал о том, что эти ребята всего на пару лет моложе Коли Плужникова. Это второе поколение, рождённое после войны. Я — первое, мой отец воевал. У них воевали деды: наверняка, многие не вернулись. Война тяжёлым катком прошлась почти по каждой семье. Но эти ребята пока тоже воспитываются на настоящих рассказах о войне, о которой сам автор повести сказал как-то: «война пахнет трупами». Это не азартное, безопасное прохождение, как в компьютерной игре, это постоянная опасность, что убьют.

Ребята так увлеклись пересказом повести, что мы не заметили, как миновали Ленинградский проспект, въехали на улицу Горького, а оттуда свернули на улицу Чехова, которая сейчас называется Малой Дмитровкой.

— Приехали, — из кабины выглянул шофёр.

Я машинально взглянул в окно и увидел, как в синеющих сумерках проступают колонны, пилястры здания Ленкома, напоминающего дворец, рядом с которым стоят несколько машин и такой же «пазик», как наш, только красно-белый. И тут меня словно огрели по башке, я вдруг вспомнил, что теперь должен пойти в кассу и забрать билеты. А если мне их не дадут? Вот, я опозорюсь.

Но гармошка дверей отошла, и я первым спустился, размял ноги. Все остальные постепенно вышли, окружили меня.

— Идёмте внутрь, — сказал я как можно твёрже, хотя внутри меня бился страх.

Когда мы оказались в предбаннике, я направился к кассе брони, вокруг которой толклись люди. Они надеялись, что после начала спектакля смогут получить билет того, кто за ним не пришёл. Я протиснулся сквозь группу товарищей, которые косо на меня посматривали, наклонился к кассе и протянул бумажку, которую дал мне Абдулов.

— А, Олег Николаевич, — улыбнулась в окошке немолодая женщина с высоким начёсом темных с проседью волос. — Вот, пожалуйста, билеты для ваших подопечных.

Она выложила ленту с билетами, и я взял их, ощущая, как отпускают волнение и тревога. И под завистливыми и даже злобными взглядами жаждущих брони, я прошествовал обратно к своим ребятам и скомандовал им пройти в фойе.

Билетёрша на входе, полная, немолодая дама, одетая в темно-синий пиджак и юбку, бросила взгляд на наши билеты и кивнула: «Проходите» и я вошёл вместе с остальными в фойе.

До начала спектакля ещё оставалось минут пятнадцать, двери в зрительный зал уже открыли, и народ просачивался внутрь, занимал места. Но я решил пройтись, рассматривая фотографии артистов в галерее на стене. И вдруг мне захотелось радостно рассмеяться, что точно вызвало бы удивление у остальных дефилирующих по наборному паркету зрителей.

Вот они в рамочках актёры Ленкома: Леонов, Броневой, Абдулов, Янковский, Караченцов. И даже «бабушка нашего кино» Татьяна Пельтцер. Они все молоды, и, главное, они все живы. И большая фотография Марка Анатольевича Захарова, которого за мрачный и диктаторский характер актёры называли «Мраком». Все передо мной, и я знаю судьбу каждого. Янковский, Абдулов, Караченцов — они пока ещё в начале своего пути к звёздной славе. И у каждого своя дорога, роли в фильмах, спектаклях, передачах. И все они уйдут друг за другом: Абдулов в пятьдесят четыре, Янковский — в шестьдесят пять. А Караченцов попадёт в автокатастрофу, и будет долгое время ходячим растением, пока не избавится от своего состояния в семьдесят три года.

Я купил программку, собрал всех ребят вместе, раздал им билеты и предупредил, чтобы они вели себя прилично, не шумели, не мешали разговаривали во время спектакля. В перерыве пойдём в буфет. Я любил театральный буфет, здесь можно было купить дефицит — бутерброды с сырокопчёной колбаской, и порой с икрой, мои любимые конфеты «Грильяж».

— Олег Николаевич! — воскликнул недовольно Аркаша Горбунов. — Ну мы же не маленькие, и в театры ходим.

— Ладно, ладно, Аркадий, я пошутил. Вижу, вы все взрослые.

Я прошёл в зрительный зал, ощутив всю необыкновенную атмосферу приобщения к искусству, которая настраивает на особый лад. И замер. Нахлынули бурным потоком воспоминания о восточном Берлине, театре Горького, где я сам стоял на сцене перед почти таким же залом, пел по-немецки «Балладу Мэкки-ножа». А потом мы показали наш спектакль в театре, который основал сам Брехт. От этой мысли у меня свело спазмом горло.

Зал уже был наполовину заполнен зрителями, мало похожими и на комсомольцев, и вообще на молодых людей. Видно, уже в 70-х Ленком считался элитным для солидной публики. Я подождал, когда войдут ребята, займут свои места и сам сел на самое крайнее место в третьем ряду амфитеатра. Все билеты нам выдали рядом, так что мне не составляло труда следить за тем, что делают мои ученики. Не то, чтобы я им не доверял, но именно здесь, при организованном мною культпоходе, ощущал ответственность как классный руководитель.

— Мужчина! Вы мне всю сцену загораживаете! Вы не можете нагнуть голову⁈ — раздался капризный недовольный голос.

Я обернулся, обнаружив за собой даму, разодетую в пух и прах — несколько золотых цепочек на дряблой шее, длинные бусы из кусочков янтаря, на запястьях браслеты со сверкающими камешками, и цветастое платье из крепдешина. Лицо уже оплывшее, с массивным двойным подбородком, скрывавшим шею. Волосы уложены в купол замысловатой причёски, которой я бы не смог подобрать название.

— Мне что голову себе отрезать? — поинтересовался я.

— Не хамите, молодой человек, — брезгливо бросила дама. — Просто немного пригнитесь. И всё. А то за вашей спиной ничего видно не будет.

— Ну тогда вам надо было купить билеты на первый ряд партера, и там бы вам никто не мешал.

У женщины на лице возникло злобное выражение тигрицы, готовой сожрать меня с потрохами, губы сжались в куриную гузку, глаза сузились. Она полоснула по мне взглядом, как ножом и отвернулась.

Уже прозвенел третий звонок. И я почему-то ждал голоса, который предупредит, чтобы все выключили мобильные телефоны. Но, естественно, ничего этого я не услышал.

Раскрылся занавес, начался спектакль. И я увидел Сашку Абдулова в форме лейтенанта, который только-только окончил ускоренные курсы командиров. Высокий, худой, похожий на голенастого воробушка. Он играл юного мальчишку, застенчивого и наивного. Он прощался со своей семьёй, сестрой, девушкой, в которую был тайно влюблён. В этой сцене почему-то ощущалась ирония, даже мягкая насмешка. Но я понимал, что именно так и надо показывать. Потом из этого наивного паренька вырастет настоящий мужик, герой, боец, который будет до самого конца сражаться в Брестской крепости.

Когда закончилось первое действие, включили свет, народ потянулся в буфет. Мои подопечные