Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

с 4х лет. образованием, а мне после гимназии было легко. Что новое было, и то я же в Воронеже проходила, – это латынь, химия, уже забыла, как назывался учебник, по которому мы изучали все человеческие кости и разные суставы, связки и мускулы и сухожилия, как-то мне тогда все латинские названия легко запоминались. Была избрана старостой своего 1го курса, и ещё на моей обязанности нужно было на курс в хлебопекарне получить хлеб, давали нам по 300 гр. на человека ржаной хлеб, а мне за мои труды как-то распределили так, что я получала по 500 гр. Это было большое подспорье, так как с хлебом было очень голодно. Правда, можно было достать у частника и белый хлеб, но он был баснословно дорог. Хорошо помню, что 200 руб. или миллионов. Как-то в то время менялся курс рубля чуть ли не ежедневно. Но я как-то в это дело совершенно не вникала.

Я, учась в фельдшерской школе, жила в комнатке при муз. школе, так как продолжала там работать. И даже в октябре или ноябре получила назначение в 22ю трудовую школу и там при школе, комнатушку, куда мы и перекочевали. И я, проработав в музыкальной школе до ноября, расчиталась и стала работать в детской начальной 22й школе, а вечером в фельдшерско-акушерской.

Ещё когда я работала в музшколе, я ребяток определила в детский очаг. Вспоминаю, как я первый раз отводила Феденьку. Оставила его за решетчатыми воротами, подошла, няня его берет, а он так кричит, уцепился ручонками в решетку ворот, ножками топает, а кричит, кричит, просто душу раздирает. Иду я обратно, слезы застилают дорогу, а его крик стоит в ушах. Боже мой, как мне было тяжело работать в этот день, да, ребенок – это часть твоего сердца и всего-всего дорогого, что только есть на свете для матери. Постепенно ребятки привыкли и уже, взявшись за ручки, шли в очаг, где они и кушали, правда, не досыта, но все же не голодали. А голодали тогда, возможно, тысячи детей. У меня в школе был 1й класс. Это был такой ужас, что делалось с голодающими детками: и рвота, и обмороки, и несколько случаев смерти. Смотришь, нет одного-двух деток. Уже и боишься спрашивать присутствующих детей, почему нет Кати или Миши, так как ответ страшный – голодная смерть. Мои ребятки по возвращению из очага, ежедневно приносили маме по тоненькому крошечному ломтику хлебца, который, ясно, я принимала от них, благодарила, но кушали они, мои маленькие.

В земельном управлении произошло сокращение штатов, и как небольшого работника, уволили и моего мужа. Что было для меня спасительно, это то, что мужу, когда он работал в землеуправлении, дали кусочек земли под огород, который был в 3х км от города. И вот этот участок мы с мужем засадили дынями, семена каких он принес из управления. И вот, когда мужа уволили, это было в конце лета, у нас очень хороший был участок земли, правда, работали мы над ним, вырывали, пололи чуть ли не голыми руками. И за наш, видно, труд уродились такие невиданные мною дыни, что просто на диво. И вот, когда я осталась одна опять с детьми, а муж уехал после увольнения в станицу Каменскую[126] Ростовской области, я этими дынями поддерживала своё существование и подкармливала детей. Рано, ещё до восхода солнышка подымалась, с мешком и двумя корзинами шла на огород. Там выбирала спелые дыни, а их, как говорится, было как накатано, аккуратно складывала в корзины и немного в мешок и сразу же с огорода несла их на базар, там старалась их дешевле продать, чтобы на вырученные деньги купить кукурузной муки и молока для мамалыги[127]. Ещё мне иногда удавалось купить бараньи кишки, грязные, совершенно не очищенные, но зато с жирком. И вот, почистив их, мелко порубив, пережаривала и потом смешивала с мамалыгой, и это было такое для ребят блюдо, что и за уши не оттянешь. Жила я во флигельке школьного двора, в одной комнате техслужащая с дочерью лет 13—14, а в другой комнате – я с ребятишками.

Небольшое сделаю отступление, так как связано с настоящим описанием.

Когда всех бывших офицеров в Острогожске собрали, то их пешим ходом всех погнали в Кантемировку Воронежской области. Там я не знаю, что там им делали, но была всем медицинская Комиссия. Мой муж, как контуженый и раненый в руку, пальцы не разжимались у него на руке, его Комиссия уже как рядового освободила от фронта, а направили его в какую-то трудовую армию в станицу Каменскую. Там ему еще раз была Комиссия, и он получил документ, что он рядовой солдат, и там его послали на какую-то сельскую хоз. работу, на военные огороды. О нашей судьбе он совершенно не знал, и не знал, где я с детьми и что с нами, и вот он был добросовестный работник, и его начальство дало ему 10 днев. отпуск. Он пробрался в Острогожск и там узнал, что я уехала в какую-то школу или в Ростов, или в Мариуполь, или в Новочеркасск. И вот он, имея такие сведения, стал по этим пунктам пробираться. Да тогда пробраться поездом, это не то, что теперь электричкой. Где пешком, где на крыше вагона, где на буферах[128], да ещё при остановке состава нужно было поработать, наготовить топки дров и др. горючего, чтобы состав мог хотя бы передвинуться до следующей станции. Такое путешествие у него затянулось почти на 2 месяца. В каждом городе он ходил в адресный стол и спрашивал не проживаю ли я. И так он добрался до Новочеркасска и обрадованно обнаружил наше существование в Новочеркасске.

Ещё, чтобы не забыть, хочу описать бегство белых из Новочеркасска и вступление Красной Армии в город. Когда я ещё работала и жила в кино, то моими спасителями от холода и частично от голодовки это [были] те добрые старички парикмахеры.

Отступление было очень большое и ехали в экипажах семьи белых, и шли отрядами всякого рода войска. И так как наше кино было на главной улице, то отступление происходило на моих глазах. На улицу было страшно выходить, да еще молодой женщине, так как по городу, шатаясь, бродили и солдаты, и офицеры, и по улицам валялись разбитые винные огромные бочки, ведь в Новочеркасске было много богачей, которые в своих погребах держали по несколько бочек. И вот эти бочки выкатывали, вино лилось обширными ручьями, и казачки упивались этим вином до того, что здесь же возле винной лужи и засыпали в позе свиней. Мне приходилось бегать, где услышу, есть какое-нибудь хлебное, с хлебными и мучными продуктами было с каждым днем все хуже и хуже. И вот как-то мне соседка говорит, что ей сказал кто-то, что в офицерском магазине, что был по Московской улице, будут продавать сушеные мелкие бублички. Ну я и побежала туда, и, не добегая до магазина метров 20, вижу на дереве перед магазином повешен военный человек. 1й раз в жизни я увидела повешенника. У него на груди была привешена бумажка, что это есаул Ежов. Стояла небольшая толпа и рассуждали о виденном. Оказывается, вечером Ежов со своей сотней казаков зашел в магазин и скомандовал, чтобы его казаки брали съестное себе на питание, а нужно сказать, что в этом магазине всегда что-нибудь из съестного было. И вот, когда казаки набрали там хлеба, колбасы и др. продуктов, вышли из магазина, подъехал какой-то начальник, скомандовал казакам ехать за ним, а Ежова взяли под арест, а потом, уж не знаю как, повесили перед магазином на дереве. Это было за день – за два перед занятием города Красной Армией. Вот еще на рассвете ко мне пришла соседка парикмахерша. Слышим, в районе вокзала пулеметные и ружейные выстрелы. То раздается стрельба, то наступит тишина, и так это было больше часа. Последними уходили из Новочеркасска мимо нашего здания по улице кадеты, Новочеркасского Кадетского Корпуса. Маленьких не было, а уже все более взрослые. Проходили они с пением, какой-то казачьей песней. Мы с соседкой все стоим