Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

под какой-то состав, на Ростов, и что он пойдет к машинисту паровоза и попросится съехать с ним. Я была рада такой возможности и дала этому молодому человеку несколько пачек папирос, как плату машинисту за наш проезд. Эти пачки с папиросами он положил за пазуху на всякий случай по дороге, так как в куреве тогда был большой недостаток. И вот этот паренек несколько раз все бегал к паровозу. Потом последний раз приходит и говорит, идемте скорее, можно будет на паровозе проехать, папиросы я отдал. Было уже совершенно темно. Мы кое-как с девочкой влезли и стали на паровозе около каких-то железных ограждений. Молодой человек взял мой мешок, принес, поставил около меня, а мешок с мукой я перекинула через эти железные ограждения. Кроме нас, на паровоз грузилось ещё несколько человек мужчин и женщин, они расположились, стоя тоже на паровозе. Поезд двинулся. Я стою и правой рукой поддерживаю свой мешок, Настенька стоит по левую руку от меня, рядом с моим мешком стоит молодой человек, который всё ходатайствовал о поездке на паровозе. Сначала паровоз и весь состав двигался медленно, потом, проехав несколько минут, помчался во весь дух, и вот в этот момент моя рука падает, мешок исчезает, по паровозу слышен крик и плач, у людей, ехавших на паровозе, происходит то же, что и с моим мешком. Я скорее схватила мешок с мукой, он был перевязан на две части, переваливаю себе на спину. Мой спутник молодой человек куда-то исчезает. Проскочив минуту-две, поезд останавливается где-то в степи, ночью, и раздается безобразная ругань с немедленным требованием всех нас, пассажиров паровоза, сойти с паровоза. Такой подымается крик, плач, шум, что люди в страхе все спускаются с паровоза, в том числе и я с девочкой. Поезд двигается медленно, особенно женщины плачут и просят их подвезти куда-нибудь к станции. Моя девочка горько плачет, дяденька возьми нас. И вот на минутку останавливают паровоз, кричит машинист, лезьте вы девки. Я кое-как взобралась, и Настя, нас швырнули на тендер[135], на уголь, поезд тронулся, с нами 2—3 женщины. На меня напал такой страх, а как вспомню о пропавшем мешке, просто не могу удержать слез. Какой-то из паровоза мужик сунул меня, куда-то как раз против топки, а у меня от страха все дрожит, думаю, вот сейчас бросит в топку.

Шел поезд медленно, и вдруг опять остановился, и закричал машинист или кто-то, чтобы убирались с паровоза, а то сбросят. Как мы очутились на земле, не помню. Слезли все мы женщины, сидим и плачем. Ночь. Темь. У меня все же за плечами перекинут мешок с мукой. Так мы не помню сколько просидели, только уже на заре подошли к нам все те, кто был на паровозе. Поднялись мы и вместе пошли. Человек около 20-ти так дошли до Лихой. Там все куда-то разбрелись. Боже мой, Настя моя грязная, у меня платье разорвано и все в угле, да и я сама, как шахтерка, бродим по станции. Стоит какой-то состав, спрашиваю у сцепщика, куда этот состав направляется. Он говорит, до Грушевки. Я ему дала 2 пачки папирос, и он нас с Настей запер в какой-то, пустой грязный вагон, пообещав в Грушевской нас открыть. Едем и не знаем, правда ли по пути к Новочеркасску, или нет. Остановился поезд, и, смотрим, дядька открыл вагон, скомандовал, чтобы скорее спрыгивали и уходили с глаз. Потом сели на состав с цистернами. Сели на боковые стороны. Едем, а Настя моя дремит, вот-вот уснет, свалится под состав. Я ее уговариваю: Настенька, не спи, скоро скоро приедем в Новочеркасск. И вот приехали, уже ночь. А на станции в Новочеркасске состав останавливается, и со своих мест кто ехал, спрыгивают, а тут патруль солдат, всех, кто с мешками и др. поклажами, окружают и куда-то гонют. И к нам подошли, а, мешочники, и погнали и нас. Когда нас солдаты гнали, то из некоторых вагонов попадались люди, патруль к ним, а я говорю, Настя, бежим вперед скорее. Побежали, видим на платформе в повалку лежит масса какого-то люду. Я говорю, Настя, падай, ложись, и сама падаю к лежащим людям. Смотрю, проходят патрули и матом ругают, что куда-то убежали 2 мешочницы. Но мы притаились, они провели людей, куда-то к начальству. Мы немного полежали, я говорю Насте, давай бежать по линии, туда к городу, забежали за наш состав и ещё 2 линии, и пошли к городу. Ночь, совершенно не знаем, где мы. Карабкаемся на какую-то горку, в Город. Вылезли, смотрим какая-то улица, домики, но совершенно не знаем, где мы. Присели на крылечке, чтобы передохнуть и куда-то двигаться в глубь города. Смотрим, идут 2 солдата с винтовками, по направлению к станции. Мы сидим не живы, не мертвы, а мешок с мукой я сняла и положила под крылечко. Солдаты подходят и спрашивают нас, а вы кто такие и почему ночью тут сидите, идемте с нами на станцию, там пробудете до света и тогда пойдете в город, а сейчас в город нельзя идти, он, город на военном положении и ходить разрешается с 6 или 7 ч. утра. Я говорю, что мы были на работе в Кривянке, и что не знали, что город на военном положении, потому и пошли. Я предложила солдатам папиросы и спички, они охотно закурили, и я первый раз в жизни воткнула папиросу в рот и закуриваю. Выкурив, они взяли ещё по 2 папиросы и говорят, ну ладно, сидите до света и не спешите в город. И так мы с Настей и просидели на этом крылечке до света. Уже когда стало видно, решили зайти в разоренный двор, но там уже, смотрим, выходят какие-то женщины и умываются под краном колонки. Когда мы тоже вышли во двор и стали подходить к колонке, я как-то случайно глянула [на] разрушенную веранду другого большого каменного дома и вижу, там на веранде спят какие-то лохматые женщины в обнимку с мужиками. Я скорее Настю повернула обратно на улицу. Взяли свою муку и потихоньку стали двигаться по направлению к городу. Смотрю, навстречу опять 2 солдата, тоже, видно, на дежурство к станции, и говорят, откуда, девчата идете, еще рано, на базаре вас задержат. Я опять сказала что с работы с Кривянки, ну они говорят, вы вот повремените с часок, а тогда идите. Сами они пошли к станции, а мы с Настей перешли на другую сторону улицы, прошли дома 3 и присели на лавочку. Уж стало хорошо видно, уже солнышко взошло, и мы двинулись. И вот никак не вспомню, откуда мы как-то скоро вышли к базару. Ну тут уж узнали свое местожительства и направились домой.

Встретила нас мать Насти и просто нас испугалась, мы имели вид очень жуткий. Дети спали, рассказали вкратце, что с нами произошло. Она обрадовалась, что мы хотя живые, да еще с мукой. Стали месить из муки какие-то лепешки. Мы обмылись, кое во что переоделись, проснулись ребятки и стали уписывать испеченные лепешки. Да пережито было много. И потеря была большая. А я еще те деньги, что дал муж в сумме 60-ти миллионов, я их положила в сумку, где были сухие вишни. Так, что все, что было в мешке, и деньги, и Настино платье с ботинками, все погибло. Написала я мужу о случившемся, письмо. Он это письмо получил больше, чем через неделю. Пошел на толкучку, думал, что там обнаружит пропавшие у нас вещи: платья, сапоги. Ну, конечно, никаких следов. Пишет мне письмо и просит, чтобы я забирала детей, ничего с собой не брала и ехала к нему в станицу Каменскую. И вот я собрала все свои вещи, тряпье, детские одежки и даже, не помню, как у меня был с собой альбом с фотокарточками. Там были фото старые, фото моего отца, братишки. Моё фото с братом Гришей, фото моего первого сынишки. В общем – кое-что для меня в то время ценно и дорого. Собрала я всё в большую старую багажную плетеную корзину, которую с собой брать, конечно и думать нельзя было. Тут как бы только живой с детьми добраться. И вот я это свое добро в корзине оставила у той самой Лиды,