Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

это воровство, перешагнул через стенку огорода и схватил Федю Беляева и так его избил, что мать на его крик прибежала и еле еле довела до будки, а наш Федя, был мальчик шустрый, когда увидел деда, бросился на утёк. Я пришла домой, уже солнышко садилось. Мне будочница и рассказала обо всем, происшедшем с детьми. Я стала искать Федю, где только не ходила, где только его не звала, а всё его нет. Пошла по песку к линии и шагах в 100 от огорода был какой-то высохший, засыпанный колодец, смотрю, там Федя спит непробудным сном. Взяла его на руки, принесла в хату. Он проснулся, покормила его с Володей частью своей пищи и уложила спать по-раньше, так как завтра опять нужно будет подниматься до восхода солнышка.

Иногда и муж выходил к речке Глубочке, по берегу которой выращивали хуторяне капусту, и помогал мне поливать, таскать с Глубочки ведрами воду и лить по ½ ведра под каждый качан. А капусты-то было у хозяев не сотня, не две сотни, а 2½ тысячи качанов. Поливка, обыкновенно начиналась часов с 2х дня и до позднего вечера. Муж, помогая, не выдерживал и раза 2 падал, так как солнце палило, и нужно было воду подавать и подавать, черпая из реки. У нашего хозяина казака было много загонов посева хлеба пшенички. И вот когда поспела пшеница, а косили его, хлеб, косилкой, то оставалось много колосиков пшеницы, и вот, дед хозяин забрал меня с ребятами на поле и разрешил, чтобы мы собирали колоски в свою пользу. Так я с ребятками пробыла в степи на сжатых загонах неделю. Как мои ребятки трудились, собирая колоски, как суслики мотались с привязанными сумочками к животам и все собирали и собирали колоски. В обед я эти колоски перетирала камнем и в котелке варила. И вот мои ребятки ели свежую свою трудовую пшеничку. Вечером, когда солнышко уже заходило, мы прекращали сбор колосков, ребятки, поев, укладывались спать непробудным сном до восхода солнышка. А я, если светила луна, эти собранные колоски молотила, провевала, и чистое зернышко сыпала в мешок. Так мы с ребятками трудились, что за неделю насобирали, правда, такие небольшие узенькие крестьянские мешки в количестве 6ти мешков. Вот мы возвращались в хутор с таким богатством, что просто цари и боги. Хозяева взяли один мешочек, свезли для нас на мельницу, и мы уж тут стали немного отходить.

У меня со здоровьем было такое положение, стал опухать живот[138], и так несколько дней, потом опять опадет, а сама я была худая, как щепка. И так у меня такое состояние все чаще и чаще. Мне женщины говорят, чтобы я пошла в больницу, чтобы доктор сказал, не в положении ли я. Я бы и пошла, да не в чем было и на люди показаться. Но как-то взяв у кого юбку, у кого кофту и обувь, пошла в станицу. Меня женщина врач осмотрела, и говорит, это у меня явление на почве недоедания.

Вот и прошло лето. Да нельзя не записать, что ещё вспоминается. Через хутор часто проходили с Волги голодные люди, которые двигались на Кубань за хлебом. По их выражению, на Кубани были целые буханки какого-то невиданного белого хлеба. Часто были случаи, что, особенно подростки, зайдя во двор или хату, при виде испеченного хлеба, старались уворовать, что кончалось нередко, если застанут такого голодающего, то избивали до смерти. Был как-то такой случай. На Красновке в здании школы, причем ещё разоренной, к ремонту никто и не думал приступать, собрались перед праздником Пасхи в большинстве женщины, были и казаки для освящения пасхи, куличей. Для освящения приносили из белой муки насдобленные хлебы, пироги, сало и др. съестные, смотря, конечно, по достатку. И вот, должны были привезти из станицы Каменской, для освящения куличей священника. Я как раз в это время была в этой части хутора, переписывала детей школьного возраста, зашла в школу. Там собралось много народу и в здании, и на улице. Все ожидали какую-то Ивановну, жену церковного старосты. Уже приехал священник, а Ивановны всё нет и нет. Ждали бабы на дворе, разговаривали, что это Ивановна задержалась. И вот является Ивановна с узлом и сумкой приготовленного для освящения продуктов. Это довольно крупная женщина, большой полноты. Явилась она раскрасневшаяся и взволнованная. Ну, бабы её окружили и спрашивают, что так она задержалась. И вот она рассказывает, что уже совсем всё собрала, обрядила для освящения особо кулич и поставила на лавку, а оконце было в кухненке раскрыто. «Пока я пошла закрыть курень, т.е. дом, в это время подошел к раскрытому оконцу какой-то чертенок и схватил верхи с приготовленного кулича. Я его отогнала и пока вновь обрядила другой кулич, да позакрывала окошки, вот и задержалась». Ну дальше я не знаю, как там происходило освящение. Только на другой год, я уже работала на Бородиновке, слышим, что на Красновке, после весеннего разлива небольшой реченки Глубочки на берегу, там под Красновкой, остался мешок с человеческими костями. Была вызвана экспертиза, которая определила что это скелет мальчика лет 12—13, и что он давно находился в воде, так как всё тело уже истлело. Стали расследовать, что да как. И докопались, что это за скелет. Оказывается, вот та самая Ивановна, что опоздала с пасками, этого мальчика, что он съел верх убранного кулича, избили до полусмерти, где-то там на огороде вырыли яму и туда его избитого закопала. Была в свидетелях одна или 2 бедных женщины иногородние, которые показывали на суде, что они видели в прошлом году, как Ивановна старостиха рыла яму, а потом уходила из дому. Ну так оно, вроде, и было скрытно. У старосты была семья: он – жена его Ивановна, замужняя одна дочь и зять. И вот она им сказала про зарытого хлопчика. Они его ночью, дочь и зять, выкопали, уложили в мешок, а мешок был большой, травяной и с меткой окрашены буквы, имя и фамилии старосты, кажется, по фамилии Краснов, а имя не помню, стащили этот мешок к Глубочке и утопили его, а вот талая вода и выбросила его мешок с костями. Всех четырех человек судили в станице Каменской, и всем им дали 4м, каждому по 10 лет тюрьмы, а всё имущество перешло государству. Вот такие были православные богобоязливые женщины казачки. Убила ребенка и со спокойной совестью пришла святить куличи.

Был ещё такой случай, мы с мужем на огороде, где жили у хозяев, что-то пололи. Слышим, да и видно было, что туда ближе к линии, собралась большая свора собак. Они что-то там воют, грызутся. Это было дело после обеда. Что же это там делают собаки, мы с тяпками побежали к тому месту, стали в собак кидать камнями и разгонять тяпками. Видим, они лапами, видно, разрыли не глубоко схороненного парня, так уж лет 16—17, и стали его разгрызать, т.е. тело его объедать. Видно было, что это был человек недавно захоронен. А там почва была песок, так, что собакам легко было его разрыть. Разогнав собак, мы закопали его и насыпали над этим местом курганчик. Когда дома рассказали об этом, то дед-казак плюнул, и говорит, и чего это вы с падалью хлопотали, видно, собака, собачья ему и честь. Это вот я, как говорится, была очевидцем, а сколько рассказывали, хвалясь своей расправой и из соседних хуторов над голодными. Я, правда, не видала, а муж видел самосуды, над ворами лошадей и скота вообще. Что-то говорил, было страшно и дико.

Теперь прошло лето и мне уже нужно было организовывать школу как надо. Один казак по фамилии Лихов, отдавал нам под школу целую хижину – это небольшая хатка с двумя комнатами с русской печью в первой комнате и небольшой плитой, а 2ая комната зальчик, как называли, была размером метр. 12—14. Полы в обеих комнатах были земляные. Причем, он пускал и только сказал,