Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

Когда мы всей семьей вошли в свою квартиру школы и осматривались, где и что, в это время открывается окно в 1й комнате, где была плита, и в окне появляется большой чугун, и слышу голос. «Ну что, учительница, переехала, нате, вот, дохлебайте молочную лапшу, а то сегодня заговеет[139], кабелям выливать жалко». Кто этот чугун совал, и кто нас угощал лапшой, которую, как молочную, т.е. скоромную, можно было только есть сегодня, а завтра уже постились, и грех молочное есть.

Взяла я чугун, поставила его на пол, достали свои ложки, и так и мать, и отец, и сыновья уплели эту молочную, что и ни одной лапшинки не осталось. И вот я работаю зав. школой и одной учительницей в Красновской, я же и заведующая этой школой. Уже зарплату я получала по ведомости в районе в отделе Народ. Образ. Как-то не помню хорошо, сколько я получала за свою работу. Но только к этому времени мы так все обносились, что просто стыдно было и среди хуторян показываться.

Теперь вот как раз опишу, как у меня родилась дочь. Никакими декретами я не пользовалась. Помню, пошла на босу ногу с отчетом за последнюю четверть в Отдел. Там все ждали. Правда, такое творилось, всё новое и для нас, сереньких учителей, да и районе не сильно все понимали, и сегодня получишь одно требование по отчету, а завтра уже другое. Но все переписала, всему подучилась и научилась. Когда я пришла из Каменска, а как раз это были какие-то небольшие весенние каникулы, а тут как раз совпало, что дня через 2—3 праздник Пасхи, которую, конечно, хуторяне, да и в Станице тогда отмечали по-старинке.

Жили мы тогда в Погореловке. Я принялась за уборку своей хаты-школы. Нужно было побелить и внутри, и снаружи хаты, смазать везде хорошенько полы. И вот, когда я уходила в станицу, девочки ученицы уже большие, сговорились, видно, чтобы помочь учительнице прибраться к празднику. И вот они внутри побелили комнату-школу и по стенам нарисовали синькой и желтой глиной какие-то невиданные цветы и ветки и так по всем 4м стенам. И сделав такую приборку, разошлись, я уже вернулась поздно. И вот вхожу в хату, и вижу такой ужас. Я просто расплакалась, что же мне делать с этими разукрашенными стенами. В приборке участвовала младшая дочь моих хозяев ученица 3го класса. Когда я пришла, меня хозяйка встретила и говорит, что тут девчата что-то прибрали в хате, и когда увидела, что они натворили и моё переживание и слезы, то сказала 2м старшим дочкам, чтобы они как-то всё поправили и помогли мне. И вот девчата ножами все оскребли и заново побелили стены моих комнат. На другой день я побелила наружу свою хату. Помню, что зарплаты я в Районе не получила, да это тогда часто было, что не получали по 2—4 месяца зарплаты, так что лишних грошей не было, и особого приготовления к празднику не было. Пасха была как раз 22 апреля 1923 г. Вот ночью мне как-то стало плохо, нас позвали те старые хозяева разговляться, а это происходило на рассвете. Пришли мы с мужем, у них там родычей полон курень, накрыт в зале стол, и там на столе множество всякой еды. Но мне всё как-то хуже и хуже, и я еле скушала кусочек пасхи, попросила мужа, чтобы мы ушли, так как плохо себя я чувствую. Мы ушли, хозяйка наклала детям там всякой снеди в узелок. И вот я целый день всё себя плохо и плохо. Мне как-то и в голову не пришло, что у меня такое предродовое состояние. И только под вечер старая хозяйка пришла и говорит, что ты, Арсеньевна, видно, родить собираешься. Пущай Афанасьевич (мой муж) дойдет до бабки Бородинихи и покличитъ ее по-бабчить.

Запись №15

Крошечная доченька. Бугай. Изобретательные ребятишки. НЭП. Поминки Ленина. Aрбуз-великан

1923—24 годы. хут. Погореловка, Красновка и Филлипенков-Бородиновка. 1924—25 год.

Когда муж пошел за бабушкой Бородинихой, то тут я уже поняла, что предстоит мне впереди. А у меня нет, даже не только каких-то там, как теперь, детского приданого. У меня не было у самой даже рубашки. Была у меня небольшая скатерочка и одно как-то уцелевшее полотенце. И вот я эту скатерочку перерезала пополам, получилось 2 пеленки и полотенце разделила вдоль, сделала 2 свивальника, ведь тогда детей пеленали или свивали. А схватки всё продолжаются. Своих ребятишек муж отвел к соседям, там они и ночевали. Пришла бабушка. Прежде всего, помолилась перед иконой, стала меня уговаривать, что всё, Арсентьевна, будет хорошо, молись богу, хоть в душе. А сама пошла, у хозяев взяла сена, послала это сено на топчан, накрыла его принесенной чистой холстинкой реднушкой, сверху еще подложила потемнее холстину. Велела мне поставить подогреть воды в чугунке и опять принялась молиться, а то выйдет в сени и с хозяйкой разговаривает о своих хуторских праздничных делах. Всё меня заставляла потихонечку ходить по хате, и уж когда дюже прихватитъ, прилечь на топчан. Одним словом, родилась у меня крошечная доченька[140], которую на другой день взвесили, вес был 1 кг. 300 гр. Бабушка все сделала, что полагается, со мной, искупала новорожденную, и куда же ее положить. И вот в чуланчике у меня валялась маленькая тогда богатная плетеная корзиночка, без крышки. Она, бабушка, ее, как говорили – побанила, т.е. полила горячей водой, посушила и, завернув уж не знаю во что, положила в эту корзиночку. Теперь, а в хате было прохладно, плитка была засыпана каким-то хламом и духовка была чуть-чуть тепленькая, вот в эту духовку и поставили новорожденную в корзиночке[141]. Бабушка ушла домой, сказав, что утром придет искупать дитя. Ухаживает за мной муж. На утро соседка приводит моих сынов и говорит, у вас теперь бабушка Бородиниха, принесла сестричку, да вот куда-то её спрятала. Поищите, они и на печь русскую, и под печь, и под голова ко мне заглядывают, и никак не могут найти сестричку. Кто-то из ребяток стал к духовке, а она там, сестричка, подала голос, и тут только обнаружили, что сестричка в коробе в духовке. Пронесся бабий слух по хутору, что учительница – Арсентьевна родила. И вот стали приходить и бабы, и девчата меня проведывать. И видно, каждая, а ведь это был праздник, приносила какую-то там еду. То яичек, то блинов, то вареников, то белого хлеба, и всё это ставилось там в кладовочке, я ничего не видела. Моя соседка Мария Шишкина, училось у меня 2ое её ребятишек, смастерила рубашечку, своё одеяльце, простыночку с шитьем, и говорит, что теперь, Арсентьевна, уж я тебя буду звать кумой, так как договорились с кумом Васькой, он запряжет коней, и поедем в Старую – Станицу перекрестить дочку. Спросила у меня, как бы ты хотела назвать её, а то батюшка даст имя, какое там по святцам. Я говорю, что, если можно будет, попросите батюшку, чтобы назвал Александрой, так звали мою мамашу, дочкина бабушка. Кума с собой принесла какие-то деревенские кушания, хозяйка накрыла стол скатертью, тоже принесла свою. Ложки, вилки, тарелки, чашки, всё это расставила на столе, так как приедут с крестницей кумовья, и нужно будет исправить крестины. Пришла бабушка Бородиниха, тоже что-то принесла в бутылке, какую-то горилку. И еще 2 соседки, сидят разговаривают. Вот появились и мои кумовья. Я приподнялась на постели, а мне кум подносит дочку на новом овечьем полушубке, покрытый простынкой, и кума, когда он клал ко мне в руки ребенка, то кума посыпала крестницу хмелем, пшеницей, конфетками и 2—3 серебрян. монетки. Для чего это все делалось, я ничего не понимала, ведь у меня ребята родились в роддомах. Тогда кума говорит, что, кума, мы крестницу посыпаем, чтобы она была богатая, красивая, умная и еще какие-то предсказания.