Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

бычка и нам отпустил очень дешево несколько кг. мяса, из которого мы с Ал. Петр. наделали котлет с подливкой. Устроили чай с молоком для ребят. Каждый из учеников получил от Деда Мороза кулечки гостинцев. Дедом Морозом был мой младший сынишка Федя, ему было 8 лет. Он учился у меня в школе во 2м классе. Нарядили его дедом Морозом, посадили под елочку. Я ему написала его выступление перед открытием елки. Было в его выступлении, уж я не помню, как, но очень хорошо сказано про любовь Владимира Ильича Ленина к детям и о его заветах: «учиться, учиться и учиться». Школа же была маленькая, а народу собралось почти весь хутор, и старики, и старухи, и женщины с малыми ребятишками на руках. В здание школы только сначала впустили артистов детей и в костюмах, и всех учащихся. Елка стояла посреди комнаты, в комнате было темно. Когда открыли двери, чтобы впустить часть хотя бы родителей и женщин с детьми в комнату, зажгли елку и приготовленные по стенам 3 лампы, а дети все ученики стояли вокруг елки и на сцене. Вот открыли двери, впустили зрителей. Дед мороз, кряхтя и охая, приподнялся из под елки, и своим появлением многих женщин и старух напугал, некоторые даже ахнули, и старушки перекрестились. Откуда же это он, Дед с горбом и палкой-«байдыком[151]», взялся. Дед Мороз очень громко и по-старчески в растяжку произнес свою речь, и сказал, чтобы теперь веселились все вокруг елки. Откуда-то, мы даже с Ан. Пет. не знали, появился гармонист и сыграл марш (оказывается, это уполномоченный хутора сделал такой сюрприз). Ещё до начала елки из Каменска к нам на елку приехали 2 представителя из РайОНО. Дети выступали со стихотворениями, песенками, танцами. А потом в другой комнате были приготовлены столы, где детей угощали котлетами, чаем с молоком и пирогами, и дед Мороз раздавал кульки с гостинцами. Как только дети были накормлены и с гостинцами, то партиями выходили, разыскивали своих мамок и отправились по домам. Потом, когда с детьми распрощались, все пришедшие родители остались поминать Владимира Ильича. Елка была поставлена на сцену. В классе поставили столы, накрыли принесенными женщинами холстинными скатертями, и многие из родителей принесли из дому миски, тарелки, вилки, ложки и всяких своих домашних яств, там и курятина, и гусятина, и холодец, и сала, и огурцов, и моченого терну[152], да приготовленные котлеты с подливой, которые особенно понравились казакам. Потом чаепитие, да так поминали до 3х петухов, а наши гости из района и заночевали в школе. И только утром их отвезли в Каменск.

И так мы такие елки и поминки устраивали в 26,27, и 28 году. Ещё, бывало, задолго до 22 января уже начинают казаки на собрании напоминать, не забыла ли Арсентьевна о помине Ильича, шевелитесь там. Ну мы вот и шевелились. Да и трудное было время, так как всё новое, ещё никем[153] не виданное, да ещё, конечно, было тем плохо, что на нас, учителей, ещё смотрели с каким-то недоверием, а мы тоже не знали, как нужно делать то или другое. Ведь в то время прислушивались и приглядывались к каждому слову, что говорит учитель, и как он себя ведет. Ведь считали за контрреволюцию, если учитель при разговоре скажет такие слова как: душа, царский, господи и другие подобные, да если учитель мужчина оденет рубашку с галстуком – «буржуазные предрассудки», если учительница в квартире повесит марлевые занавески или какие-нибудь шторы, тоже «гнилая интеллигенция и буржуазные привычки». Ну ничего, все было ново, деревня была темный лес, горлохватов[154] было хоть отбавляй. Все постепенно утряслось[155] и стало переходить на ленинский путь жизни.

У нас было такое объединение в радиусе 10 км. расположенных по хуторам школ с центром в Старой-Станице Каменского района, когда мы еженедельно, делали по-пятницам сокращенные часы занятий и собирались по-очереди то в одной из школ, то в другой, где делали доклады, к которым готовились, а доклады нам распределял старший учитель из Старой-Станицы, он же получал задания для наших занятий из РайОНО, от Союза и из Образцовой школы Станицы Каменской. К этим докладам, кому по очереди нужно было делать, очень тщательно готовились, разбирали о своей работе в школах, одним словом, старались и детей учить по-новому без закона божьего, да и самим учиться.

После каждого нашего занятия, старший учитель, руководитель нашей секции, делал отчет о нашей работе, и записывался протокол и о докладе, и о вопросах и обсуждениях со стороны учителей. Скажу от души, работала я лично с каким-то особым подъемом, старалась, чтобы все было хорошо и для школы, и для населения, и как-то и семейные дела и недохватки были не помехой.

Да, ещё вспомнилось, надо записать. Когда мы жили в Погореловке, хуторе родине моей дочери, то у нас вблизи хутора были посажены бахчи хуторские, и вот мне тоже выделили небольшой участочек. Мы там в основном посадили арбузы, обсадили кругом участок кукурузой и подсолнухами. Как мы всей семьей ухаживали за этой небольшой полоской. И дети, как придут на участок, так скорее уничтожать самую маленькую травинку-сорняк. Эти участки сторожил бахчевник, и ему по договору была плата, по его усмотрению, пройти по участку и выбрать самый что ни на есть лучший арбуз. Это когда уже арбузы поспевают к концу снятия их с корня. Местность там в большой окружности была песчаная, поэтому жители хуторов занимались бахчеводством, больше разводили арбузы. Это дело было для них выгодное, так как в то время приезжали из Москвы, Ленинграда, Воронежа заготовители, нанимали на станции Каменской вагоны, закупали спелые арбузы у казаков. Эти арбузы подготавливали, потом на быках в арбах[156] отвозили на станции в вагон и везли по договору в какой там большой город. У нас на участке были хорошие арбузы, но участок был небольшой, то мы о какой бы там продаже и не думали. На этот участок мы, взрослые и ребятишки, мало, того что полоть, но и так почти под вечер каждый день старались забежать. А ещё, что ребятишек особенно притягивало и интересовало, это как-то сильно развивались 2 куста арбузной огудины[157]. Потом появилась завязь и на других плетях, и на этих двух особенно мощных. Стали расти арбузики, и вот на одном из кустов, так особенно быстро рос один арбуз, что ребята ежедневно веревочкой измеряли его рост. Когда уже стали арбузы зреть в большом количестве, то этот один вырос небывалой высоты 90 сантиметров, сам же был красавец темно-темно зеленый, и на нем широкие еле заметные ещё зеленее полоски; другой рос тоже большой на другом кусте, но тот, видно, одного же сорта, но ростом гораздо меньше. И вот в один из вечеров приходим всей своей семьей на бахчу, конечно, первым долгом к тому арбузу великану, и вдруг глазам не верим – его нет. Если бы знали, как плакали дети и я. Ведь это было наше утешение, наша радость на бахче, и вдруг его нет.

Я сижу плачу, и дети со мной голосят, особенно Феденька, ведь арбуз по величине роста был выше намного от Феди. Муж пошёл в балаган[158] к сторожу и стал его спрашивать, куда же девался наш знаменитый арбуз. А он спокойно ответил, что он ему понравился, как диковный, и сторож его снял. Пришел муж, рассказывает о судьбе нашего любимца. Тогда я с ребятами пошла к бахчевику и со слезами стала его просить, что бы он вернул наш, тот единственный арбуз, а вместо него пусть выбирает любой величины 10 штук. Сторож согласился и возвратил нам его. Мы тогда с мужем взяли большие мешки, положили его на мешок и торжественно понесли в хутор, а дети по бокам мешка шли и поддерживали.

Пробыл этот арбуз у нас в доме дня два, три. Вот пришел к нам уполномоченный хутора, заготовщик арбузов из Москвы, и муж, как секретарь Совета, и там составляли какой-то договор и вот заготовщик увидал этот наш знаменитый арбуз. И стал просить, чтобы его продали мы, долго я не соглашалась, но он меня подкупил такие словами, что сколько