Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

УТКИН: Тогда, Татьяна, объясните прямоугольную форму этого отверстия.

ТОЛСТАЯ: А это совершенно неважно, какая форма – круглая, прямоугольная. Это символизм.

УТКИН: Татьяна, я вас адресую к одной из статей Набокова, я забыл посмотреть перед этой программой ее название, где он уже прямо отвечал на этот вопрос. Вы же знаете, как Набоков относился к фрейдизму. Некий критик усмотрел, что главный герой, на которого так или иначе проецируется личность автора, является вратарем и защищает некое отверстие от вторжения, на что Набоков возразил просто: неужели он подозревает, что это должно быть прямоугольным?

КУХНЯ

ТОЛСТАЯ: Вот интересно. Он филолог, и он эрудированный, культурный человек. Его словарь – словарь эрудированного человека, необязательно филолога, гуманитария. Если бы он был не гуманитарием, а, скажем, технарем, тоже умным, ловким, подкованным, с речью, то насколько сместилось бы восприятие им того, что происходит в игре, соответственно, весь аппарат комментирования, лексика вся, смена образов. У гуманитария и технаря сильно разные образные сферы.

СМИРНОВА: Вы сказали про восприятие игры, а я думаю, что разное было бы не восприятие, а воспроизведение. Потому что технари куда более склонны к поэтической речи, чем гуманитарии. А гуманитарий все время находится в среде этой поэтической речи, поэтому в повседневности ее как-то опасается.

СМИРНОВА: А вы сами себя считаете журналистом? Или кем?

УТКИН: Я считаю себя журналистом, конечно.

СМИРНОВА: То есть то, чем вы занимаетесь, – это спортивная журналистика?

УТКИН: Думаю, что это журналистика вообще, я не только о спорте пишу. Спортивная журналистика – это то, что называется профессия и специализация, чем я, как и тот самый футболист, зарабатываю себе на жизнь.

СМИРНОВА: Скажите, а ваш интерес к политике – он спортивный или нет? Мне случалось натыкаться и в интернете, и в прессе, и на радио на ваши комментарии текущих политических событий. Вы говорили, что это просто реакция обычного человека, обывателя, но это некоторое лукавство, скажем так. Вы очень известный журналист.

УТКИН: На самом деле политика вовсе не занимает в моей жизни большого места, мой интерес к политике, считайте, – это интерес к моей собственной профессии. Чем замечателен спорт, в частности спорт на телевидении, – тем, что мы видим событие таким, какое оно есть, в момент, когда оно происходит. Мы же обо всем в мире узнаем с чужих слов. Обо всем абсолютно. О той же войне в Чечне, например. Мы живем в мире иллюзорном, мире чужих представлений, которые нам так или иначе навязываются, ну или просто существуют, помимо нас. Может быть, глубинный смысл события мне и правильно объяснили, но его проявления видишь по-своему, разве не так?

ТОЛСТАЯ: Да, да, это правда. Более того, не видишь ничего из того, что тебе объяснили. Тебе объяснили, что ужас и человеческий кошмар, а ты приезжаешь, а там и не слыхали об этом. Или наоборот, тебе рассказали, что все в порядке, завозят материалы, строят, а народ уже поумирал в своих бараках.

УТКИН: Так же бывает, когда газета перед важным футбольным матчем пишет: боже мой, какие нервы, а ты сам накануне был в этом месте и видел, как пара десятков молодых мужчин перебрасывались мячом с шутками и прибаутками, а потом дружно пошли в баню.

СМИРНОВА: А вы про футбол все время думаете?

УТКИН: Нет, не все время. Сейчас думаю, конечно.

КУХНЯ

СМИРНОВА: Представляете, Вася, наверное, спит, и ему снится футбол. Снятся же профессиональные сны? Когда вам приснился Будда в виде Буденного – типичные языковые сны…

ТОЛСТАЯ: У всех языковые сны, такой метод работы сна, перенос и концентрация.

СМИРНОВА: А у меня, помните, как Чубайс мне приснился в виде ледяного чуба?

ТОЛСТАЯ: Это не профессиональные сны, это метод, которым сон пользуется. Вам не предмет обдумывания приснится, а его тезка. Я как раз читала какую-то книгу про буддизм, и сидит там какой-нибудь Владимир Владимирович, картотеку перебирает, ну нельзя мне вот так явно показывать во сне Будду, ну что там ближе, ну вот – давай ей Буденного покажем.

СМИРНОВА. Вася все время говорит про войну. Может, война снится.

ТОЛСТАЯ. Может быть. Какая-то командная игра. На войне же тоже говорят – игра.

СМИРНОВА. Ну давайте тогда про футбол поговорим.

УТКИН: Давайте я больше не буду говорить о футболе.

ТОЛСТАЯ, СМИРНОВА (хором): Да нет, наоборот, наоборот.

ТОЛСТАЯ: Наоборот! От кого же еще и когда же еще я узнаю что-нибудь душераздирающее и непонятное. Вот, например, посещая свою подругу Дуню, я всегда вижу включенный телевизионный экран, на котором на зеленом поле играют эти достойные люди. И вот вы знаете, такая странная вещь: футболист бьет с размаху по мячу, и мяч не попадает в ворота. Тогда футболист почему-то начинает сморкаться, кашлять, чихать и вести себя как-то странно – либо хромает. Хотя он ничего себе не повредил. Чем объяснить эту удивительную вещь? Мне кажется, что когда вот он ударил, и не вышло, и начинает хромать, то он как бы притворяется: это оттого, что я такой весь, вот и не попал, а так я хорошо играю. Но если этот номер не проходит и он через полминуты забывает, то зачем же сморкаться и кашлять?

УТКИН: Я знал, что наша встреча обогатит чем-то меня. Потому что знаете, когда мы, мужчины, или мы, комментаторы, например, смотрим за этим же, мы просто ждем замедленного повтора. Вот, а как-то это все проходит мимо нас. А это действительно интересная такая вещь! Я недавно смотрел удивительный фильм про животных: о том, как устроен механизм, организм, что ли, кошки, что она время от времени начинает урчать или мурлыкать, что это за такой орган в ней и почему он в определенный момент начинает работать. А я вот, вы знаете, думаю, что у футболистов надо тоже что-то подобное сделать, наверное, когда у них начинает отделяться слюна.

ТОЛСТАЯ: Делать замеры, опросы.

УТКИН: Трудно сказать. Сам в этом качестве не находился, конечно, хотя я играю в футбол. Причем у нас здесь есть очень интересная игра с моим коллегой Владимиром Никитича Маслаченко, потому что и он, и я – вратари, но он хороший, а я плохой. И поэтому он всегда может разобрать любой эпизод с участием вратаря, он может все что угодно объяснить, и это полезно всегда бывает знать всем тем, кто интересуется. А я могу с другой стороны посмотреть на вратаря: когда, допустим, вратари оказываются в совершенно унизительном положении, например, пропускают мяч между ног, – вот тут я вправе сказать: «Я сам вратарь, я знаю, как это ужасно, как это стыдно и как хочется провалиться сквозь землю. И ни сморкание, и ничего здесь абсолютно не помогает». Вот это знаю я, а он этого не знает, потому что он – хороший вратарь, понимаете?

ТОЛСТАЯ: Замечательно. Действительно униженная и оскорбленная достоевская тема открывается.

УТКИН: Не то