Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

УТКИН (вздыхает, задумывается): Защитники – это силовые министры… В воротах кто… Трудно сказать… Тут очень трудно от функции отделаться. Наверное, все-таки президент. В середине поля должны быть такие… мозговитые. Наверное, те, кто экономику двигает.

СМИРНОВА: Греф, Кудрин, понятно.

УТКИН: Вот Кудрина я бы оставил в запасе. Я объясню. Два таких человека на поле – это много, должен быть один. Защита и средняя линия – это некий базис, дальше уже можно не искать.

СМИРНОВА: А Путин – хороший вратарь?

УТКИН: Я думаю, да. Все ловит.

СМИРНОВА: А что у вас все-таки происходит со «Спартаком» много лет?

УТКИН: У меня со «Спартаком» на самом деле ничего не происходит. Я с ним дружить не дружу, в гости к нему не хожу. Живу себе и живу.

СМИРНОВА: Я посмотрела на сайте «Спартака», вы там такой очевидный – один из…

УТКИН: Врагов?

СМИРНОВА: Нет, почему – персонажей. Вы не читали? Там есть замечательный текст, как вы комментируете «Анну Каренину». Почитайте.

УТКИН: Вообще Анна Каренина – это скорее область «Локомотива».

СМИРНОВА: А это уже было использовано в Питере. Мы входили на трибуну, когда идет внутристадионная трансляция, и оттуда несся буквально следующий текст, обращенный к питерцам, естественно: помните, что первой на пути московского «Локомотива» встала наша хрупкая соотечественница Анна Аркадьевна Каренина, которая ценой своей жизни остановила «Локомотив», и ее последними словами были слова: «Вперед, за Питер!»

ТОЛСТАЯ (протягивает распечатку с сайта): Вот, можете прочитать.

УТКИН: Это любопытно. (Читает вслух.) «Добрый вечер, друзья и уважаемые читатели. С вами я, известный и популярный комментатор…» Я так никогда не начинаю. «Пока книга не началась, у нас есть еще несколько минут, я хотел бы рассказать, что ждет нас сегодняшним темным временем суток. А ждет нас, друзья, несомненное и бесспорное удовольствие: при помощи наших зрительных рецепторов, этих бесстрастных, на первый взгляд, палочек и колбочек мы погрузимся в серую бумажную плоть этого неуклюжего кирпича, каковым на первый взгляд и выглядит "Анна Каренина"».

СМИРНОВА, ТОЛСТАЯ (аплодируют): Браво!

УТКИН: На самом деле это распечатка с официального веб-сайта болельщиков «Спартака». У меня с ними прекрасные отношения, более того, я на этой гостевой книге бываю уже, по-моему, лет шесть. Что-то пишу, рассказываю… Так что абсолютно нормально.

КУХНЯ

СМИРНОВА: У нас на «Пятом канале» в Питере есть выдающийся футбольный комментатор. Футболисты у него называются «мастерами кожаной сферы».

ТОЛСТАЯ: А-а-а, я знаю это заболевание. В исландской, скандинавской древней поэзии этот прием достиг неслыханного совершенства. Поэты ставили своей задачей придумать метафору, метафорически преобразить любое слово, которое им встречается. Классика такая: лебедь пота шипа бумаги. Вот кто это, догадайся? Начинай с конца. Шип бумаги – это перо. Пот шипа бумаги – это чернила, которые с него капают. А лебедь пота шипа бумаги…

СМИРНОВА: Рука?

ТОЛСТАЯ: Нет. Это мастер, поэт, певец – он лебедь этого дела. То есть он вдохновенный певец: белый, летит куда-то, курлычет. Этот прием был доведен до совершенства. Этот прием этнически, специфически редкий. Он, возможно, есть в других культурах, но он используется культурой один раз, а дальше превращается в пошлость, как всякая излишняя «поэтичность», так сказать. Метафора сначала прекрасна, а потом она становится клише. «Сурово плещут свинцовые волны Балтийского моря…» можно сказать один раз[39]. А написано это пятьдесят тысяч раз. Человек со сколько-нибудь развитым вкусом не использует эти вещи, он от них все время отходит.

СМИРНОВА: А литературный герой кто у вас любимый?

УТКИН: Литературного героя нет, есть писатель любимый. Набоков.

ТОЛСТАЯ: А следующий после?

УТКИН: Достоевский.

ТОЛСТАЯ: Просто есть люди Достоевского, а есть люди Толстого, всегда. Всегда. И вместе им не сойтись.

УТКИН: А вы человек Толстого или Достоевского?

ТОЛСТАЯ: Я человек Толстого, да. Я скажу, очень простая причина. Это не имеет никакого отношения к дальней родственности – у меня ближе родственник Тургенев, чем Лев Толстой. Главное, чем отличается Лев Толстой от Достоевского, – это то, что Достоевский говорит человеку: ну признайся, что ты упадешь так низко, как только я тебя пущу, ты будешь падать ниже, ниже, ниже, признайся. И читатель ему как бы отвечает: да, это верно, во мне есть гнусность бездны. А Лев Толстой так не говорит. Он не предполагает, что человек – гадость. Он говорит: боже, я такое делал! О ужас, какой кошмар, надо перестать это делать! Меня тянет, но я не хочу! А Достоевский: хочу, хочу, хочу! И вот понимаете, Достоевский – замечательный писатель, тоже гений. Но я не могу с ним разделить потребность падать бесконечно низко. Во мне нет тех гнусностей, в которых он мне предлагает участвовать.

УТКИН: Толстой моралист в известном смысле, конечно, а Достоевский наоборот. Он дает возможность своим героям рассуждать как угодно. Хотя мне всегда кажется, что это на самом деле не куча героев, а просто разные стороны одного и того же человека.

ТОЛСТАЯ: Как и у всякого писателя. Как будто у Набокова это не один герой, тысячу раз перевернувшийся.

УТКИН: Один. А самое интересное, что Набоков так всю жизнь отрицал Достоевского, что было понятно, что это на самом деле не что иное, как генезис.

СМИРНОВА: На самом деле последовательность «на первом месте Набоков, а потом Достоевский» очень живая и правильная, потому что мне всегда казалось, что, во-первых, с гнильцой оба, а во-вторых, девушек таких не бывает, как у них описано. Лолита Филипповна – это такой особый тип.

УТКИН: На самом деле, по-моему, про Достоевского и женщин абсолютно все объясняет мемуарная книга его последней жены. Потому что Достоевского по его книгам очень сложно себе представить – там настолько каждый в свою глотку кричит. И потом вдруг выяснилось, что вот такой был человек. И даже эта мистическая эпилепсия, которая производит на человека, по счастью, с ней незнакомого, такое же впечатление, как на дам в венском салоне Фрейд, наверное, в свое время. Она становится «домашним» заболеванием, как хромота, допустим, или чрезмерная близорукость. Это, по-моему, выдающаяся книга, которую надо включать в собрание сочинений Достоевского отдельным томом.

ТОЛСТАЯ: Скажите, а вот кто из поэтов русских?..

УТКИН: Из поэтов? Вы знаете, в моей сегодняшней читательской жизни поэзии на самом деле нет. Я как-то перестал совершенно воспринимать стихи. Пушкин в любом случае продолжает существовать, потому что это просто жизненная основа.

ТОЛСТАЯ: Это наше все и так далее, даже без шуток. Абсолютно, действительно. Мы все меряем относительно него, там ничего другого нет. Из чего это сделано? Это сделано из Пушкина.

УТКИН: А помимо Пушкина, мне всегда очень нравился почему-то Николай Гумилев. Из Гумилева – единственное стихотворение, которое я помню наизусть. «Жираф», конечно.

УТКИН: На телевидении работа комментатора в своем роде уникальна и очень синкретична, потому что в ней все практически собрано. Но самое поразительное, что никто не включает телевизор, чтобы слушать комментатора. Включают, чтобы смотреть футбольный матч. Даже если будет комментировать захожая