Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

пятн<ицу>. Чудная солнечная погода. Купил вина и сыру. За обедом стал пререкаться с Юр. Лейпцигское сражение, длившееся до утра. Все-таки я его проиграл, по-моему: ничего не изменилось. В промежутках пили чай со Скрыдловым, приходил Гр<ааль> Арельский, потом О. Н. В кинемо не пошли, а до Пролеткульта изнывали дома. Юр. не подходил даже к О. Н., а шел со мною под руку. Дивная луна. В Пролет<культе> местные девицы и мол<одые> люди (много очень недурных). Сидели с Беленсонами. Сторицына, да и меня, постиг удар: о нашем чтении не прошло. Наверное, Тиняков подгадил. Сторицын в панике. Дома продолжали объяснение, и не спал я до утра. Завтра кинемо расстроено. О. Н. отгласили и вообще сказали, чтобы она не ходила. Юр. был упрям и непонятен. Наговорил мне ужасных вещей, вероятно, правда все это. Вот предсказанное одиночество. Я весь разбит и расслаблен.

30 (вторн.)

Утром опять говорили. Вот тут-то я и сдал позиции. Кажется, погода хороша. Да, превосходное солнце. Ходил на Николаевскую, получил больше, чем ожидал. Юр. еще спал. Хотел, кажется, выйти, но записался, покуда не пришел маленький Дмитриев с рассказом. Неплохо, и Юр. как-то принял его под начало. Потом Скрыдлов, Вл<адимир> Вл<адимирович> и вдруг Фролов. Бедная Оленька, как мне жаль ее, но Юр. и она сами виноваты, распустившись. Пошли на «Мабузо» впятером33. Там был еще расстроенный Тука с Семеновым. Я подсыпал, но очень хорошо все-таки. Потом Тука и Вл<адимир> Вл<адимирович> раздобыли где-то денег, купили вина и пошли к нам. Тука успокоился. И было вообще очень мило. Целый день, как мне нравится. Но что делается или будет делаться с Юр., не знаю, боюсь загадывать.

200.000.000 <р.>

31 (среда)

Юр. крепится, но мрачен. С утра писать ему мешают, да и что он пишет, не знаю. М<ожет> б<ыть>, я беру ужасный грех на свою душу. Кажется, что нет. Да и ничего больше нельзя поделать, раз вопрос так поставлен и дело запущено. Утром приходил Эрпштейн и Сторицын. Юр. пытался писать. И я оделся и вышел в Д<ом> Учен<ых>. Зашел к Папаригопуло. Варв<ара> Филип<повна> больна желчью и кричит на весь дом. Борис тих и растерян. Сочинял стихи. Юр. сидит пишет. И за булками ходил я, хотя Сторицын и принес пряников. Был Милашевский и Старк за чаем. Пошли на В<асильевский> о<стров>. Тепло и хорошо. Юр. все молчит, тоскует ли, или более органические причины, не знаю. Оба Владимира были уже на месте. А<нна> Дм<итриевна> читала хорошие стихи. Как теперь мне все равно, что делает Дмитриев, даже смешно. Он все ходит регистрироваться. Читали дневник. Корнилия и С<ергея> Эрн<естовича> не было. С Дмитриевым обращаются сурово. Хорошо шли домой при великолепной луне, но Юр. крепко задумался, действительно.

Февраль 1923

1 (четверг)

Теплее. Еще Юр. спал, когда я вышел в театр. Торопился домой, и недаром. У нас сидели уже Вагинов и неожиданный Вл<адимир> Вл<адимирович>, который всюду опаздывает. Обедали сумбурно. Юр. вышел, я топил печку. Заходил еще Сторицын. Потом Кузнецов и страшный Исаев. Он так и болен после воспаления мозга, бывшего 3 года тому назад. Потом Скрыдлов. Вообще мальчишник. Юр. даже разговорился. Пошли на «Доротею». Довольно плохая нем<ецкая> фильма из XVIII века, но герой фатально похож на Павлика Маслова и очень мил1. Когда у него флиртовое лицо и манеры ухаживающего, я с горечью подумал, какой невинной и очаровательной вещи я лишаю Юр. И ради чего? Не хочу же я сделать из него комичное и безобразное существо вроде Целибеева. Потом он был крайне мил и нежен. М<ожет> б<ыть>, притворяется? Сомнения опять же я сам себе доставил. Но было мило, как давно не было.

97.000.000 <р.>

2 (пятница)

Страшный ветер. Идти за пайком Юр. не захотел. Ходил один с Макаром. Утром писал для С<торицына>. Торопился на Думскую и отослал татарина одного. Ритман еще не приехал, а Старка встретил на улице. Опять пришлось обращаться на Николаевскую. От украинцев принесли перевод неожиданно2. Юр. ничего, крепится. Нарисовал двух голых мальчиков, так, будто никогда со спины на голого мужчину не смотрел, все не на месте, и отдал мне в склад: у себя таких вещей не держит. Без меня был Фролов. К чаю никого не было. Юр. ушел. Я один сидел: писал, читал, скучал, топил печку. Вот бы кстати был инструмент. Пришел Юр. гораздо в худшем настроении, чем прежде. Что он там рассказывает о положении дел, интересно знать? Выдадут ли завтра деньги?

150.000.000 <р.>

3 (суббота)

Пошел в банк. Выдали скоро. Купил вина у Елисеева. Потом бродили с Юр. по книгам, <за> бумагой etc. Были за чаем Ан<на> Дм<итриевна>, Сторицын, Скрыдлов и Фролов. Рано после «Потерянного города»3 пришли в Свободный4, так что пришлось еще смотреть «На дне порока» и у Жоржа пили плохой кофей. Наконец водворились в ложе. Покровские были. Нам делали разные оммажи. Очень мила была Жевержеева и хорошие платья показывали. После поплелись на Моховую. Там уже Дмитриев посылал ко мне письмо. Было ничего, сидели впятером. Вл<адимир> Вл<адимирович>, Юр., Скрыдл<ов>, я и Стор<ицын>, для подкрепления. Но плохая была мадера. Мило танцовал Полуянов и балетчики «русскую». Но очень долго я не мог вытащить домой Юр. Он два раза пропадал куда-то накрепко. Я уже думал, не спит ли где под шубами. Ал<ексей> Ник<олаевич> вскоре перешел к Адамовичу с Палладой, Вл<адимир> Вл<адимирович> зациркулировал, и я был предоставлен Сторицыну. Был графолог, гадал мне и Юр. Опять одиночество. Было приятно, но очень долго. Все перепились, и Вл<адимир> Вл<адимирович> потерял шапку и не нашел ее. Мы уже одни пошли часов в 7. Утром пили чай и легли до Дмитриева.

1.000.000.000 <р.>

4 (воскресенье)

Не слышал хорошо, как приходил Дмитриев, не встал и когда за ним пришел Тука. Вл<адимир> Вл<адимирович> даже обиделся, что я не встал раньше его. Юр. выходил после чая. Я все дремал. Сидел у меня Вагинов. Я писал кое-что5. Поехали. Ни А<нны> Дм<итриевны>, ни С<ергея> Э<рнестовича> еще не было. Все переставлено, везде уже гости. Лебедевы, Казанские. Потом и Вл<адимир> Вл<адимирович>. Сели за чай, не дожидаясь Ан<ны> Дм<итриевны>. Потом она перетащила меня и Вл<адимира> Вл<адимировича> к себе за особый стол. Говорят, на демонстрации студии сегодня была страшная ругань. Особенно Примо свирепствовала. Были Зубов, Соловьев, Пиотровский. Всего человек 50. Увеселяли до 7 ч. утра, и даже без вина было не тяжко, хотя мне хотелось спать. Анна Дмитриевна старательно и демонстративно собирала своих птенцов