Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

class="v">И теперь туда, где ждет Пустота, нужно сделать последний шаг.

Перевод Ю. Лукача

Скептик

Я Санта-Клаусу «прощай»

Промолвил в восемь лет,

А в двадцать лет – надежд на рай

Увы, простыл и след.

Совсем не это, сон гоня,

Язвит меня всерьез:

Кто был важнее для меня —

Бог или Дед Мороз?

Перевод Ю. Лукача

Бродяга

I

Как приятен жизни вкус

Без любовных уз!

Только трубка, я да пес, да широкий покос;

И дорога, и весна, и харчевня для сна;

Путь неведомо куда, и поля, и звезда;

И работа есть для ног, сонный пруд, тёмный лог;

Я шагаю, не спеша, вереск, чаща камыша;

Мир, как книжица, цветист, звучен ключ, зелен лист;

Дня горячие лучи растворятся в ночи,

Ночь порадует меня светом нового дня.

Милый взор и нежный рот, странник мимо пройдет;

Сердца жар и тонкий стан, прочь уходит цыган;

Путь – и цель, и божество, и призванье его.

О, весна и юность лет! Песня есть, горя нет.

Как же сладок жизни вкус

Без любовных уз!

II

Как же славно, Боже мой,

Вновь прийти домой!

Здесь на клевере пчела, даль чиста и светла;

С неба льется бирюза и ласкает глаза;

Покачаюсь в гамаке, долго был вдалеке

И устал от дальних стран, где дожди, где туман.

То ли мир утратил жар, то ли я уже стар?

Проступила седина… Вспоминай у окна

Дни, когда ты, полный сил, пылок был, весел был!

Кое-что теперь не так, пожелай юным благ —

Путь-дорогу, а потом в свой вернуться дом.

Если ж женщина внесла в дом немного тепла,

Если ты не одинок, Бог с тобой, дружок…

О, как сладок жизни вкус

Без любовных уз!

Как же славно, Боже мой,

Вновь прийти домой!

Перевод Ю. Лукача

Колючка Билл

Весною даже в рассветный час тьма – не видать ни зги.

«Джимми, выхода нет у нас», – сказал мне Билли Макги.

«Река вскрывается – ледоход. Нам надо пробиться в форт.

Худо бабёнке, глядишь – помрёт. Ну что, докумекал, чёрт?»

Я не дурак – ясно и так, всякий, кто поглядит,

Скажет: покуда они вдвоём, но баба вот-вот родит.

И я беспечно ответил: «Билл, хватит долгих речей.

Скажи – и двинем. Меня не страшит этот дохлый ручей».

Он был крутой, со стержнем внутри, живой и ершистый Билл.

Колючкой звался за то, что пить ядрёный виски любил.

Куда желал – туда кочевал; все знали его следы —

В Земле Бесплодной, в тайге холодной и у Солёной Воды.

С закатных гор до восточных озёр он был – закон и пример.

Но лишь одну любил он жену, невзрачную Джули Клер.

Он дал за шлюху семьсот куниц – и то был законный брак,

И в хижину ввёл свою, и она хранила его очаг.

Зимовка силы у нас отняла; мы ползком спустились к воде —

Я, Макги и его жена из поселка Бог-Знает-Где.

Грохот и плеск, скрежет и треск – стремнину пучило льдом.

Смеясь во весь рот, мы спихнули плот туда, в ледяной содом.

Поток подхватил, водой окатил, подкинул и дал пинка.

Казалось, всё вокруг закачалось, а вовсе не плот и река.

Хлюпая, рушились берега; припай волну рассекал;

Как дьяволов нос, вздымался торос и жидким блеском сверкал;

И донный лёд, как загаженный мёд, всплывал из мути гнилой…

Сквозь ледолом мы шли напролом, и плот наш летел стрелой.

Тоскующий Билл глаз не сводил с лица недужной жены.

Как смерть бледна, лежала она на брёвнах средь быстрины.

То материться пробовал он, то вдруг молитву шептал,

Склонялся на каждый чуть слышный стон и нежности бормотал.

Плота толчки, нырки и скачки ей были что острый нож.

А Билл зубами скрипел и скулил, с трудом унимая дрожь.

Едва я всхрапнул – он меня ущипнул и прокричал сквозь мглу:

«Похоже, совсем сбесилась река – стань к носовому веслу!

Там впереди – ледяной затор и теснина Адова Пасть!

Веслом или вплавь – к берегу правь, иначе можем пропасть!»

Прыжком вознесло – я стиснул весло. Ночь – хоть выколи глаз.

Льдины рвались, грызлись, толклись, грохот сдавливал нас.

Угрюм и суров, надвигался рёв стиснутых скалами вод,

А мы сквозь тьму навстречу ему неслись – был близок исход.

Взглянул я туда, где выла вода – и страх меня обуял.

Подумал о той, что лежала больной под грудою одеял.

Прорвался гнев; осатанев, в усилье ощерив рот,

Налёг на весло; повело, снесло – и в берег уткнулся плот.

Но вдоль уреза – вал ледяной, и кромка берега – лёд.

Меня затрясло от мысли одной: не закрепить – снесёт.

Шаря впотьмах швартовный отмот, услышал я Биллов крик:

«Джим, я сдохну – зачалю плот! Кидай мне конец, старик!»

Он прыгнул, упал, и ногти круша, пополз по льду как червяк;

К земле прильнул, канат подтянул, вскочил – и бегом во мрак.

Его из виду я потерял; швартов тянулся струной.

Как дьявольский хор, ледяной затор ревел у нас за спиной.

О Боже – всё! В ночи прозвучал мучительный женский стон.

Ему в ответ застонал канат; казалось, что лопнет он.

Дал слабину, скользнул по бревну, скрипнул, пошёл внатяг…

Сдержал я вздох: уберёг нас Бог почти у смерти в когтях.

Не толще пальца пеньковый трос – я глаз не мог отвести.

В две пряди он небрежно сплетён – и всё же