Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

капризов и причуд

В пучинах сердца сохранить навек.

Он верен ей с рожденья своего,

И никогда, покуда будет жив,

Любовное не сгинет волшебство.

Пускай, вершину к звездам обратив,

Она стоит, не глядя на него —

Ее он любит… Бедный мой залив!

Перевод Б. Косенкова

Звезда эстрады и безработный

Учёный шимпанзе по кличке Муки

Забавен – так афиши говорят;

Глядят зеваки что ни день подряд

На обезьяньи выходки и штуки;

Пыхтит сигарой, обжигая руки;

Торчит живот сквозь шутовской наряд;

Шампанское лакает – но горят

Глаза ехидной злобой в лютой скуке.

Поэт, а ныне нищий и философ —

К чему вся образованность моя? —

Меж гнусных человеческих отбросов

Сижу в слезах, страданья не тая:

«Господь, сподобь-наставь к такой науке —

Как стать учёной обезьяной Муки?»

Перевод А. Кроткова

Смерть в Арктике

I

Я с полки взял часы. Решусь

И ровно в восемь застрелюсь.

Осталось несколько минут,

Я жду, когда они пройдут,

Весь почерневший и больной.

Отрезки жизни – предо мной.

«Есть, мама, нечего у нас —

Пойдешь на улицу сейчас?

Сидишь и плачешь – почему?

Играю и дивлюсь тому.

Наденешь, мама, пальтецо,

Румяна, пудру на лицо,

Завита, убрана, теперь

Меня целуешь и – за дверь.

Я жду тебя с тоской в груди.

О, мама ты не уходи!

Но как вернешься, так всегда

В достатке вкусная еда…»

II

Потемки в иглу, мрак сплошной.

Тряпичный фитилек со мной.

Искрится он, и льдистый воздух

Сверкает, весь в сапфирных звездах.

Как змейка, отсвет по стене

То там, то здесь. И жутко мне:

Во мгле товарищи лежат.

Мне б как они, я смерти рад!

Последний я – и жду восьми.

Но медлят стрелки, черт возьми…

«Малец, ты знаешь, горько как

Быть в мире швалью, из бродяг;

Днем пекло, ночью бьет озноб,

Клянет, пинает всякий жлоб.

Бороться нужно. Глянь, малец,

С земными бедами борец,

Голь перекатная и пьянь,

Весь в язвах я, одежда – рвань.

Скажи, кто мерзостней меня?

Подохнуть бы средь бела дня!

Клянись бороться во всю мочь,

Не то тебя зарежу в ночь…»

III

Проклятье черной тишине!

Тьма, сгинь, мерцай, тряпица, мне!

Волшебный танец, блеск огня!

Смеется, дразнит он меня!

Лед пола, потолка – гори

С медвежьей шкурою двери!

Он в бороде моей, в дыханье,

На циферблате – смертной грани.

Но не пронзай тот мрак, ни-ни,

Где спят в своих мешках они!

Не трогай тех, кто там простерт,

Кто счастлив, потому что мертв…

«Всё досказано вчера,

Нам разъехаться пора.

Раз мы больше не в ладу,

Нынче за море пойду.

Сердцем горд я и силен;

Мне ли из-за бабы в стон,

Я свободен, не взыщи,

Парня по себе ищи…»

IV

Над иглу наш бывалый флаг,

Он жалок и потрепан как!

Земля, земля, всё леденеть ей

В аду на восемьдесят третьей[17]!

Ешь блох морских, на снег гляди,

Молись, молись и помощь жди,

В тюленьей шкуре день за днем,

Снег растопи своим теплом

И пей, забудься наконец

Близ друга, что теперь мертвец.

(Играют блики на морже —

Мой Боже, ну, когда уже!)

«Ах, Мэри, сколько дней прошло,

Я молод был, я был неправ.

Мне возвращаться тяжело,

Свои ошибки осознав.

Ты все бесплодные года

Меня любила одного,

Ждала и плакала всегда.

Не пожалел бы ничего,

Чтоб искупить вину свою,

Воздать тебе в стократной мере.

Вот на коленях я стою

Перед твоей могилой, Мэри…»

V

Не стало Олафа сперва,

И глаз норвежских синева

Погасла под налетом вьюги.

Он умер, я скорбел о друге,

Сжимал в объятьях, слабый сам.

«Ты не достанешься волкам.

Весны я жду, тебя храню;

Потом в земле похороню».

О, как я лгал! Дождусь едва ль.

– Часы, пробить вам не пора ль?..

«Винишь меня, товарищ мой?

Окутан длинной ночи тьмой,

Страдаю вне себя от боли,

Жду тщетно помощи. Легко ли?

Ослеп, ослаб, едва не спятил,

В цинге, я здравый дух утратил.

Мне Арктика как сущий ад,

Я жду и смерти буду рад.

Сдаюсь и прекращаю бой.

Винишь меня, товарищ мой?..»

VI

Чрез месяц Эрик вслед за ним.

Нет мер страданиям таким:

Отнялись пальцы, позже – ноги,

Он как полено стал в итоге.

Его как с ложечки дитя

Кормил, а он, бодрясь, шутя,

Мне о супруге пел, о детях

(Господь судил мне не иметь их).

Без стона отошел в ночи.

Один, один я хоть кричи…

«Тебя я должен, Дик,

Убить, уж извини,

Одним ударом, вмиг.

Ты руку мне лизни.

Я так к тебе привык…

Остались мы одни,

Дай, обниму, старик.

Мой пес, такие дни,

Прости меня, мой Дик.

Удар лишь. Извини…»

VII

Вставал я часто в тишине,

Услышав бубенцовый звон.

«Вот, наконец, пришли ко мне,

Еще немного и – спасен».

Брел слепо к двери наугад,

Там – снег, угрюм, как смерть сама;

Брел слепо в логово назад,

Там – тишь, отчаянье и