Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

Своими хищническими качествами курды были полезны турецкому правительству в начале войны 1853 года и опасны для нас, пока мы еще не приготовились. Отдельные толпы их вторглись, как мы видели, в наши пограничные области, разорили многие селения и разошлись по домам с захваченной добычей. Желание отвлечь их от турецкого войска побудило князя Бебутова вступить с ними в сношения. Переговоры начались еще в 1853 году, но не имели никакого успеха по той простой причине, что курдам не было расчета, было бы неблагоразумно и неосторожно передаваться на нашу сторону, когда наши войска почти не переходили еще границу, исход войны был еще неизвестен и сомнителен, турецкие войска оставались в полной целости, куртинские имущества и семейства находились в Турции под ближайшим влиянием турецкого войска, и курдам было выгодно и возможно грабить еще наши, а не турецкие земли. После побед при Кюрюк-Дара́ и на Чингильских высотах, и главное после движений наших вперед, хотя и незначительных, немедленно выказывалась готовность вступить с нами в дружеские сношения тех, с кочевьями которых мы сближались. Действовали не убеждения и подарки, а страх наших войск и равнодушие к турецкому правительству. Что значили ласки и подарки маловлиятельному старшине куртинского общества, сравнительно с боязнью всего племени потерять свои бесчисленные стада, стоящие сотни тысяч? Хотя курды могли перекочевывать и удаляться от наших войск, но эта возможность имела свои пределы. С движением нашим вперед они, уходя от нас, стеснялись все более, лишались пастбищных пространств, не могли прокормить своих стад и должны были изъявить нам покорность для того только, чтобы воротиться на свои старые кочевья, – что, собственно, и было выгодно для нас, доставляя нам средства продовольствия и обезоруживая более чем беспокойного неприятеля, – беспокойных жителей. Без сомнения, дружеские сношения с жителями необходимы одинаково с курдами, татарами и армянами для успокоения и привлечения их, особенно когда мы вносим в их землю оружие и они по своим обычаям и понятиям могут опасаться, что мы будем грабить. Но я не думаю, чтобы для нас были полезны и приличны старания привлечь курдов одними ласками. На них более подействует и действовал страх наказания оружием. Кочующие курды, как всякий грабитель по привычке и натуре, желают не ласки и справедливости, а ищут поживы и приобретений путем насилий, – и потому меры кротости не только недостаточны, но совершенно несообразны с их положением и качествами. Нам нет надобности непременно покорять их оружием, но еще менее надобно привлекать их подарками. Чтобы действовать против них успешно, нужны одновременно страх нашей силы и выгоды нашей власти и справедливости. Мы не должны слишком опасаться их и дорожить ими, потому что можем легко действовать против них войной, – край открыт и не может представить больших препятствий; не должны заискивать в них потому, что это внушает им ложное понятие о своей важности и о нашей слабости. Будущие случаи встреч наших с курдами в 1854 и 1855 годах покажут справедливость этого мнения. Первые изъявившие нам покорность явились тотчас по прибытии нашем в Баязет, и были двое или трое старшин джелалинцев, кочевавших прежде у Карабулаха, а теперь у Баязета. Впоследствии, по мере того как мы подвигались вперед, нам покорялись те общества, с кочевьями которых мы сближались; отдаленные не вступали с нами в сношения. В самый день прибытия нашего к Дутагу, к начальнику отряда явились Сарганк и Юз-баши, старшины обществ, кочевья которых находились поблизости, и изъявили покорность, заключавшуюся пока в том, что эти общества перешли на свои прежние места, ближе к нам, и обязались не грабить ни в наших, ни в турецких пределах. По восточному обычаю, покорившиеся или просто приезжавшие для выражения своего почтения начальнику отряда старшины и почетные курды обыкновенно привозили начальнику отряда в бешкеш, т, е. в подарок, одного или двух барашков, а начальник отряда делал им подарки, заключавшиеся, смотря по степени и важности рода старшины и обширности подчиненного ему общества, в золотых или серебряных часах, перстнях, пистолетах, саблях и кусках красного или других ярких цветов сукна и шелковой материи, в три или четыре аршина длиной; некоторым давали деньги, по одному или несколько червонцев или полуимпериалов. Хотя это восточный обычай, но полагаю, совершенно напрасная трата денег. Из Дутага были посланы от начальника отряда к старшинам обществ, кочевавших в Диадинском, Алашкертском и Хамурском санджаках, письма, которыми старались успокоить их, приглашали жить мирно и воротиться на свои кочевья. Но санджаки эти были далеки от нас, и письма не произвели никакого действия. Курды хотя оставались спокойны, но не сближались с нами.

В лагерь под Дутагом вторично приехали монахи Сурб-Оганеса и убедительно просили начальника отряда перейти к этому монастырю, или хотя прислать небольшую часть войска, чтобы защищать его и окрестных армян от курдов, которые грабили их, угоняли скот и собирались ограбить самый монастырь. Бедные монахи были в большом страхе. После Чингильского сражения турецкие власти бежали из Баязетского пашалыка, и не осталось никого, кто мог бы смотреть за порядком. Часть людей разбитого Баязетского корпуса бежала мимо Сурб-Оганеса. Курды обобрали их, пустили в одних шароварах, но чтобы на всякий случай отстранить от себя ответственность перед турецким правительством, написали или говорили турецким пашам, что солдат ограбили армяне, – чему трудно, однако ж, поверить, – и будто в отмщение за это стали грабить армян. Они обошлись бы и без этого предлога, и во всяком случае грабили и тех и других. В то же время жители Алашкертского санджака беспрестанно приезжали и звали нас туда. В г. Алашкерте или Топрах-Кале, главном месте Алашкертского санждака, турецких властей также не было, но остались около одной или двух сотен башибузуков, или регулярной кавалерии, для окончательного сбора пшеницы и ячменя, заготовлявшихся для Анатолийской армии. Часть этих предметов следовала в подать, но собирали гораздо более; забирали все, что могли. Не знаю, отпускались ли турецким правительством деньги на покупку провианта, но жители говорили, что им ничего не платят, забирают пшеницу, ячмень и все, что найдут – даром, берут лошадей, волов и арбы для перевозки этих предметов в Карс, откуда ничего уже не возвращается. Чтобы отделаться от этих сборщиков податей, жители часто распространяли слух, что идут русские; тогда башибузуки спасались и бежали, но потом, оглядевшись, возвращались опять. Из Арзерума и Карса присылали новых сборщиков с новыми командами, которые торопились забирать все, чтобы ничего не оставить нам, беспрестанно ожидая нашего прибытия, и вместе