Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

вся эта местность известна здесь под названием Уч-Килису, что по-татарски значит – три церкви. Две церкви совершенно разрушились, осталась одна в Сурб-Оганесе. В монастыре до сих пор хранится половина мощей Иоанна Крестителя, перенесенных сюда из Кесарии. Монастырь был когда-то богат и его строения обширны. Против него, на правой стороне Евфрата, находился большой армянский город Пакван, имевший 8000 домов и до 60 000 жителей. Во время нашествия Тамерлана город и монастырь были разорены совершенно, строения разрушены, жители истреблены или разбежались. Монахи успели спасти только мощи святых и хранили их в продолжение столетий; из всех строений уцелела одна главная церковь, построенная из больших гранитных камней, сопротивлявшихся усилиям разрушителей. Страна сделалась пустыней, где бродили кочевые народы; брошенная церковь служила приютом стадам в непогоду, а когда прошла по краю торговая караванная дорога, то из нее сделали караван-сарай; и теперь еще на стенах внутри храма висят железные кольца, к которым привязывали лошадей и верблюдов. Наконец чрез несколько сот лет армянское духовенство выпросило или купило у турецкого правительства разрешение восстановить монастырь; церковь очистили, перенесли в нее мощи святых, покоившихся здесь прежде, и построили кельи, но монастырь, по мнению монахов, не имеет и тысячной доли своего прежнего величия и богатства. От города Паквана не осталось и следов; только обширное кладбище, бугры и ямы, почти сглаженные с поверхностью земли, свидетельствуют о бывшем здесь населении. Нам некогда было заниматься историческими разысканиями, – а таких печальных остатков разрушенного Армянского царства можно бы отыскать очень много. Мы видели здесь только развалины древности и совершенную дикость настоящего времени; бывшее просвещение, поглощенное варварством, царствующим над его развалинами беспрепятственно целые тысячелетия.

Когда мы подъезжали к монастырю, нас встретило духовенство, вышедшее из его ограды в торжественном шествии, с пением, хоругвями, образами, и в полном облачении, похожем, как ризы, так и митры с загнутыми внутрь верхними остроконечиями, на одеяние ветхозаветных патриархов. Монахи – их было шесть – были все почтенные седые старики. После пройденной нами пустыни зрелище это было для нас глубоко чувством[3]. Мы будто видели древность и христианство, воскресшие и вышедшие из катакомб и развалин, покрывающих их на Востоке, вызванные из могил своих давно ожидаемым прибытием избавителей. В церкви нам отслужили молебен; офицеры и солдаты толпами спешили туда помолиться Богу и приложиться к святым мощам; все делали вклады, сколько кто мог, – что было для монахов также ново, потому что они привыкли не к жертвам, а к насилиям турецких войск и курдов, которые, случалось, приходили в монастырь только с требованиями пищи и денег, и когда бывали недовольны, то били монахов. Здешние армяне остаются в церкви в чалме, и снимают ее тогда только, когда прикладываются к мощам и во время совершения самого богослужения. Церковь очень обширна и высока, более Эчмиадзинской, и построена крестом как бо́льшая часть наших церквей. Стены очень толсты, над серединой лежит невысокий, но довольно широкий купол, крытый каменными плитами; внутренность, может быть, имела украшения, но теперь виден только голый гранит, гладко и правильно обделанный и скрепленный цементом. Постройка очень прочна; видно, что здание никогда не чинилось и не поддерживалось, но обещает еще многие века существования. Пол, лестницы, ступени – каменные и носят на себе глубокие следы проходивших здесь поколений. Небольшое число образов, находящихся только в алтаре, дурной и недавней живописи. Алтарь открыт, как у католиков, но более обширен, возвышен над помостом церкви и отделяется от нее во время совершения таинств широкой занавесью. На нижней ступени его кладутся в некоторые дни, в праздники, или в особенных случаях, как был наш приход, старинные чудотворные образа и мощи святых, в том числе рука Иоанна Крестителя, положенная в серебряную раку, имеющую форму руки.

Колонна наша расположилась бивуаком возле монастыря, на берегу Евфрата, а мне дали в монастыре лучшую келью, простую бедную саклю, стены которой слеплены из глины; пол глиняный и потолок из камыша, обмазанного сверху глиной; на полу были постланы ковры и подушки. Вдоль стен нет даже широких лавок, как это делается у армян и мусульман Эриванской губернии. Монахи приняли нас с полным искренним радушием и угостили, чем могли. Войскам роздали пять волов, а мне и бывшим со мной в монастыре офицерам принесли кислого молока арьяну (простокваша, разбавленная водой), сушеных сливок, приготовляемых тонкими лепешками, и яичницу. Курды и турки подозревают, что у монахов есть деньги и сокровища, сохраненные ими с древних времен и спрятанные где-то под землей, – что и возбуждает их жадность и привлекает к монастырю; по наружности не видно этого; напротив, монастырь кажется очень беден, а по печальным судьбам Армянского царства и по несчастиям, преследующим армян так долго, едва ли они могли сохранить много. Кроме серебряных рак мощей, нескольких серебряных риз на образах, подсвечников, церковной утвари, имеющих небольшую ценность, и настоящих доходов, обеспечивающих ежедневное существование монахов, вероятно, у них нет ничего. На земле, принадлежащей монастырю, поселены три небольшие армянские деревни, жители которых платят ему подать своими произведениями и исполняют службу монастырского хозяйства.

В это время в монастыре была ужасная теснота от собравшихся здесь жителей нескольких армянских селений, которые спасались сюда с своим имуществом от грабежей и насилий курдов. Каждый жилой уголок был битком набит детьми и женщинами; возле домов и церкви стояли арбы с вещами; под навесами лежало разное имущество, а на ночь в монастырские стены загоняли весь скот. Монахи и армянские старшины, приехавшие для свидания с нами из Алашкертского санджака, употребляли все красноречие, чтобы убедить нас остаться в здешних местах и даже перейти всему отряду в Алашкертский санджак, который имеет 11, а Нагия 7 армянских селений, и в них до 800 семейств, тогда как в Баязетском санджаке только 3 селения и в Диадинском три деревни; уверяли, впрочем справедливо, что Алашкертский санджак гораздо плодороднее Баязетского и Диадинского и может прокормить целый год 12 тысяч солдат и 10 000 лошадей, и что мы найдем в нем в изобилии сено, ячмень и пшеницу. Они опасались, что с нашим уходом положение их сделается еще тягостнее, турки будут мстить им и подговорят курдов грабить их, даже для того только, чтобы опустошить край до занятия его русскими, а грабеж может кончиться резней. Они объявили при том, что если мы не можем остаться, то они готовы переселиться в пределы России, только чтобы мы покровительствовали переселению, что точно так же желают переселиться к нам все армяне Ванского, Баязетского и Мушского пашалыков, и остаются на своих местах единственно потому, что