Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

Игнат очнулся. Со всех ног, стартанув как тренированный бегун, он рванул в спасительную темноту переулка, в сторону заброшенных складов — туда, где должны были встретиться участники этой ночной акции.

Дело, которое будоражило его сознание, заставляло надеяться, верить, боятся, было сделано. И он бежал, задыхаясь от адреналина, но почему-то долгожданного успокоения не приходило. Камень с души не падал. Тот убитый буримовскими приказчиками парнишка всё равно словно бы стоял перед глазами, и его бледная тень укоризненно качала головой. Мол, всё, что они делают сейчас со спичками и керосином — неправильно.

На пожарной каланче истошно зазвенел набатный колокол, к пылающему дому начали сбегаться околоточные и зеваки. А мальчишки, растворившись в ночном городе, безмолвно брели каждый к себе домой. Ими владел странный, липкий стыд. Они уже понимали, что никого не убили, что спалили всего лишь дом, бездушное имущество. Но человеку, не привыкшему к уголовщине, сложно решиться на преступление, даже если оно кажется актом высшей справедливости.

И только молились, чтобы было без жертв. Мало ли, и наблюдатели в чем-то ошиблись, утверждая, что в доме только охрана и прислуга и есть. И пожар начинался в том крыле дома, что был подальше от заселенных комнат.

* * *

Калуга.

5 июня 1887 года.

Удивительно, но прошло три дня, и никаких карательных действий в мою сторону не последовало. Да, время здесь текло иначе. Люди в этой эпохе были еще не такие суетные, как в том безумном будущем, которое оставил я. Но между тем, даже немного пораскинув мозгами и послушав уличные толки, можно было прийти к определенному выводу, откуда растут ноги у этого затишья. И Жаров знал и мои показания там были. А то, что Немого уже могут со мной ассоциировать — факт. Нас многие видели вместе. Специально. Теперь он моя защита. Одна из.

Буримов был арестован сразу после пожара. Потом, благодаря взяткам, остаткам своего могущества, отпущен. Но после, как я догадался, после прямого вмешательства губернатора, жандармы арестовали его вновь, когда тот даже не успел доехать на извозчике до своих пепелищ.

Общественная молва кипела, уездная Калуга бурлила как раскочегаренный самовар. Вскоре по железной дороге дошли и свежие московские газеты. А вот там уже стараниями репортеров чуть ли не в подробностях были описаны те дикие бесчинства, что творились в нашем городе. В купе со скромной газетной местной статьей, да слухами, которые множились в неизбалованной скандалами Калуге, образ злодея рисовался красочный.

А пока… я наслаждался прекрасными минутами своей второй молодости, окунаясь в нее с головой.

— Кто ты, Прохор? — тихо, но очень серьезно спросила меня Элеонора.

Мы лежали в обнимку на колком, пахнущем пылью и луговыми травами сене, под крышей старого сарая возле ее дома. Ее отец, Рудольф Карлович Циммерман — мой бывший непосредственный начальник, но всё еще весьма весомое лицо на заводе — находился в это время в главном доме. И это еще больше будоражило нутро.

Немец пил вечерний чай и был, скорее всего, совершенно безмятежен. Он свято верил, что его дочка, как это бывало и раньше, уединилась с книгами во флигеле, чтобы ее никто не отвлекал. Там горел свет, чадили свечи. Никто мою любимую не отвлекал, как она утверждала, когда она уединялась. Наверное, и в голову не могло прийти родителю, что его дочь вот такая… С виду-то эмансипе-недотрога.

Так что мы были тут, в полумраке сарая.

— Кто я такой? Может быть, в меня вселился дух какого-нибудь великого человека? Например, Михаила Васильевича Ломоносова? — попытался отшутиться я, зарываясь лицом в ее волосы.

Но шутка вышла натянутой. Слишком уж часто стала задавать Эля один и тот же вопрос. Слишком уж я не соответствовал ни своему возрасту, ни сословному положению, ни даже внешнему виду. За этот сумасшедший месяц я изрядно прибавил в весе, мышцы налились силой от тяжелой работы. Да и в целом, глядя на себя по утрам в мутное зеркало, я с удивлением понимал, что словно бы повзрослел на пару лет. Взгляд стал другим — взглядом человека, который знает слишком много.

Может, это мое взрослое сознание так диктует условия телу? Трансформирует его, силой подстраивая юную плоть под свою сформировавшуюся сущность. В подростковом возрасте, как я помнил, часто случаются такие гормональные скачки: парень буквально за месяц-другой вытягивается в плечах, матереет на глазах и из угловатого юнца превращается в молодого мужчину.

Вспоминаю, как в той, другой моей жизни мальчишки и девчонки уходили из школы на летние каникулы, а в сентябре возвращались уже такими сложившимися дядьками и тетками, что диву даешься.

— Я не знаю, чей дух в тебя вселился, но теперь понимаю одно… — прервала мои мысли Элеонора, смущенно пряча лицо. — Я ведь порочная женщина, Прохор. Прямо как Анна Каренина, которая не смогла совладать со своими низменными страстями…

Порочная она! До самого, непосредственного порока так и не допускает. Впрочем, и я понимаю, чем такие «допуски» могут обернуться.

Я чуть привстал на локтях, нависая над ней в полумраке сарая, пахнущего сухой пылью и луговым клевером.

Строго говоря, настоящей женщиной она еще не стала — до самого главного у нас дело так и не дошло. Сама не допускает, не доверят беззаветно. Значит, где-то в глубине души у нее еще жили сословные предрассудки и вполне понятные сомнения относительно нашего будущего. Но я ее не торопил. Я прекрасно понимал, сколь много мы платим и сколько еще проблем наживем из-за этих тайных встреч.

— Ты только под поезд не бросайся, Каренина, — усмехнулся я, легонько поцеловав Элеонору в теплую шею. — И твердо помни, что все сложности мы можем решить сообща. Я всегда с тобой, Эля. И я совсем не Вронский, который, по сути своей, предал Анну. Да и ревнивого мужа с детьми у тебя, слава богу, нет.

«Правда есть Аркаша, который затаился и явно же готовит какую каверзу,» — подумал при этом я.

Она тяжело, прерывисто задышала и вдруг, оказавшись неожиданно сильной, уперлась ладонями мне в грудь, решительно оттолкнув назад на сено.

— Какие же мы глупости творим… И я уже почти готова натворить еще больших глупостей, но я тебя прошу — не надо, — ее голос дрожал от сдерживаемого желания. — Заручись согласием моего отца, и вот тогда… тогда я позволю тебе делать со мной всё,