Ники Лауда. Биография - Морис Хэмилтон

Мир автоспорта был потрясен, а средства массовой информации оказались застигнутыми врасплох. Журналисты наспех строчили хвалебные отзывы о блистательной карьере, попутно ломая голову над тем, почему дважды чемпион мира внезапно решил бросить автоспорт. Одно дело просто уйти, но уйти в разгар гонок — совсем другое. Даже с учетом жесткого прагматизма Лауды это был беспрецедентный поступок. Лауда говорил:

Многие люди считают, что именно деньги заставляют нас делать многие вещи, которые мы не стали бы делать, не будь они связаны с деньгами. Занимался ли я автоспортом ради денег? Знаете, иметь или не иметь 2 000 000 долларов — это существенная разница, особенно если ты собираешься заняться авиабизнесом. Проблем на 1980 год у меня не было, казалось, что все хорошо. Мы избавились от 12-цилиндрового двигателя Alfa, и я знал, что Гордон сконструирует конкурентоспособную машину. Может быть, в тот момент мне вдруг пришло в голову, что я занимаюсь спортом исключительно ради денег.

В то утро я выглянул из окна своего номера, и все показалось мне серым и унылым. Я не чувствовал радости. Подумал, может, когда начнется практика и я сяду в машину, это чувство вернется. Когда впервые сел в новую машину, тут же ощутил легкую дрожь в спине от вибрации двигателя Cosworth — пренеприятное чувство. (Может, это и не было совпадением: последний раз Лауда имел дело с двигателем V8 британского производства в 1972 году в ужасной машине March 721X.)

Приступил к практике, сделал несколько кругов — и ничего не почувствовал. И я подумал: «Что ты тут делаешь?» Вернулся в паддок, думая про себя: «Давай, делай свое дело, тебе платят за то, что ты работаешь гонщиком. Сделай еще пять кругов». Снова выехал на трассу. И на этот раз чувство лишь усилилось. На меня буквально накатило. Я почувствовал, что мне надо заниматься чем-то другим. Вылез из машины, пошел к Берни и сказал, что есть разговор. Он решил, что мне нужен комплект квалификационных шин или еще что-нибудь в этом роде. Разрешил мне взять шины, но я сказал: «Нет, мне нужно с тобой поговорить». Думаю, он понял по моему лицу, что речь пойдет о другом, и сказал, что мы поговорим в моторхоуме.

В Монреале было необычное расположение фургонов и моторхоумов всех команд: они были сосредоточены на дальнем конце олимпийского озера для соревнований по гребле, минутах в пяти пешком от паддока. Блаш вспоминал:

Ники вылез из машины и сказал мне: «Надо поговорить с Берни». Так что нам предстояла долгая прогулка до паддока. Должен признать, что в тот момент я несколько удивился, но потом, поразмыслив, понял, что мог бы и раньше заметить, что Ники теряет интерес. Я не стал оспаривать его решение. В этом не было смысла. Он все обдумал, принял решение и ничто и никто изменить его не сможет.

Лауда вошел в моторхоум команды и, как обычно, сразу приступил к делу. Если Экклстоун и удивился, ему удалось это скрыть. Вот что он рассказывал:

Когда Ники сказал, что хочет уйти, я не слишком удивился, поскольку с ним надо быть готовым к подобным вещам. Когда мы вели переговоры с Ники, он не проявлял особой твердости, но, если он говорил «нет», это было твердое «нет» — не лучший способ вести переговоры. Он был первым гонщиком, который получил контракт на 2 000 000 долларов, и я не жалел об этом, потому что считал, что он этого достоин. Он был не только хорошим гонщиком, но и хорошим человеком и другом. Я не хотел его терять. Но когда он сказал, что хочет уйти, я понял, что это, скорее всего, окончательное решение. Ну раз уж он все решил, я сказал: «Садись в машину и уезжай. Только оставь здесь свой шлем и комбинезон, я сам с этим разберусь. Уезжай! Уезжай! И не возвращайся в отель, езжай сразу в аэропорт». Так он и сделал.

«Берни был самым справедливым человеком, которого мне довелось знать в жизни, — говорил Лауда. — Он сказал, что все понял, но посоветовал не принимать поспешного решения, о котором потом буду жалеть, а просто уехать и подумать. Его отношение ко мне было замечательным, но через пару минут я вернулся и сказал: «Извини, Берни, но я все решил». Тогда он сказал: «Ладно, уходи, но сделай мне одолжение. Оставь свой шлем и комбинезон: мне нужно найти другого гонщика»».

Экклстоун говорил: «Я связался с [Рикардо] Сунино. Это был молодой [аргентинский] парень, который уже давно хотел участвовать в гонках. Я сказал ему, кивнув в сторону комбинезона Ники, — примерь. «Как это? Это же костюм Ники. Что он на это скажет?» А я сказал: «Пусть тебя это не волнует. Просто хочу посмотреть, подходит тебе или нет!» Подошел».

Неожиданный уход Лауды неприятно поразил Мюррея, которому необходимо было знать как можно больше о своей новой машине. Но когда первоначальное потрясение прошло, конструктор Brabham не был слишком удивлен. Вот что он говорил:

Разумеется, сначала я был разочарован. Я был удивлен — и в то же время не был. Я удивился, что это произошло, но не удивился тому, что Ники ушел до конца сезона: таков уж у него был характер. Если он что решил, то не будет тянуть резину. Если проснулся утром и принял решение, значит, так тому и быть. Меня удивило, что это случилось именно в то утро: накануне вечером мы с ним говорили о том, как должна себя вести машина. Говорил с ним и в то утро, но он был не слишком разговорчив. Думаю, это был знак, что он принял решение еще до того, как сел в машину. Он был очень тихим и каким-то другим в то утро.

В начале сезона в Аргентине Блаш встретил Уолтера Уолли Брунна, старшего капитана авиакомпании British Caledonian Airways, и познакомил его с Лаудой. Блаш рассказывал:

Мы встретились у бассейна. Уолли любил гонки и жил недалеко от нашей фабрики. В то время в компании British Caledonian летали самолеты DC10, и Уолли договорился, что мы с Ники через пару недель приедем на завод McDonnell Douglas в Лонг-Бич, когда будем в Калифорнии на Западный Гран-при США. У них был тренажер, и мы встретились с Питом Конрадом, астронавтом, который был вице-президентом компании McDonnell Douglas. Когда мы возвращались на трассу в тот