Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

окруженные отборным юношеством, кидались друг на друга, уставив копья вперед, и, подражая колебанию настоящей битвы, то та, то другая сторона обращалась в бегство»[67]. Нитхард рисует очень живую картину, но главным образом пытается показать солидарность гвардий: солдаты с разных концов империи, служащие разным королям, могли сходиться в военной игре, не причиняя вреда друг другу. Это будет очень важно позже, но пока мы можем только представлять себе конных воинов, пехотинцев со щитами, военные формирования, атаки и отступления – то есть все приемы, которыми владели истинные франкские воины. И мы должны представить всю ту свирепость, с какой эти люди бросались друг на друга в реальных сражениях.

Сильнее всего страдали рядовые пехотинцы. Пехота была вооружена и снаряжена по-разному, и количество пехотинцев сильно разнилось. Во всей империи насчитывалось около ста тысяч мужчин, способных сражаться, но такое количество солдат никогда не призывали единовременно[68]. У каждого влиятельного дворянина имелась армия из тысяч солдат, преимущественно пехотинцев, с ядром, состоящим из опытных воинов. Такие армии были не только у королей и императора, но и у всех могущественных аристократов. Именно знать, располагавшую кавалерией, можно было бросать в бой в ключевые моменты сражения. Личные армии защищали своих хозяев в ходе любого конфликта. Короли и императоры редко вступали в бой лично, хотя все они были истинными воинами. Ношение меча было важнейшим символом статуса – вспомним, как в 833 году Людовика Благочестивого лишили меча, как в 838 году вручили меч Карлу, а в 840 передали императорский меч Лотарю. Но армии не только сражались – им нужно было есть. Хотя большие армии (а в 841 году в грядущих битвах друг другу могли противостоять десятки тысяч человек, и линия фронта растягивалась на несколько миль) собирали редко, меньшие армии в несколько тысяч человек были широко распространены, но требовали серьезной логистической поддержки: их нужно было снаряжать, перемещать, кормить солдат и лошадей. Держать их в поле было трудно и дорого. Армия, которая рыскала в поисках припасов, то есть грабила местных жителей, никак не могла завоевать сердца и умы населения. Именно так и было, когда множество разных армий перемещалось по одним и тем же территориям, а командующие этими армиями должны были править народом как законные суверены. Армии избегали сражений, но использовались в качестве средства демонстрации силы.

Важнейшую роль в грядущей братоубийственной войне (равно как и в оттягивании решающей фазы конфликта) играла география империи. Если присмотреться, мы поймем, что бо́льшую часть 830-х годов Лотарь находился в Италии, то есть к югу от Альп. В течение полугода горы серьезно осложняли перемещения. Разумеется, войска не могли преодолеть заснеженные перевалы, но и обычное общение с центром власти в Ахене становилось невозможным. Все изменилось после смерти императора. Естественно, что Лотарь перебрался на север, в Ахен, откуда было легче контролировать центр империи франков. Но в этот период значительная часть его армий и поддержки осталась в Италии, так что те же самые Альпы разделили его силы пополам, что делало императора особо уязвимым и осторожным. Он просто не решался действовать без итальянских союзников. А вот Людовик и Карл, даже в самые сложные моменты, всегда могли отступить за реки туда, куда Лотарь просто побоялся бы двинуться.

Сена на западе и Рейн на востоке были реками широкими и в нормальное время вполне преодолимыми, но предоставляли отличные возможности для организации засад. Франкских военачальников учили подстерегать врагов, когда те форсировали водные преграды, и использовать элемент неожиданности, не стремясь к прямому столкновению. И действительно, во время мятежей начала 830-х годов армии смотрели друг на друга с разных берегов рек, избегая катастрофы.

Рейн, этот великий естественный барьер, делящий Европу с севера на юг, сыграл в нашей истории особую роль. Когда Людовик Благочестивый решил передать своему тезке контроль над Баварией, расположенной восточнее Рейна, Людовик-младший получил удобную базу для отступления – никакой враг не смог бы с легкостью туда вторгнуться. В другие времена, например во время войн накануне смерти императора, Бавария становилась местом, куда Людовика Немецкого можно было сослать и запереть – так император сдерживал сыновние амбиции, Во время кризиса в отношениях между Людовиком Благочестивым и Людовиком Немецким сыну пришлось бежать – отчасти потому, что сын пытался удержать отца западнее Рейна с помощью одной лишь своей личной гвардии[69]. Но император располагал гораздо более крупными экспедиционными силами, которые невозможно было удержать на другом берегу реки и еще более невозможно победить в бою. Сын быстро отступил в Баварию (возможно, он понимал, что отец стар и болен, но, скорее всего, просто для того, чтобы выжить и продолжить борьбу). Другими словами, реки были преодолимыми барьерами, которые одновременно и разделяли, и соединяли людей. Сразу после смерти Людовика Благочестивого именно реки удерживали братьев от того, чтобы вцепиться друг другу в горло.

Лотарь не присутствовал у отцовского смертного одра, но был неподалеку и быстро продвигался к Ахену. Кроме того, после примирения с отцом в 839 году, получения императорских регалий и титула императора он мог действовать более активно и решительно укреплять свою власть. Неудивительно, что это стало катализатором последующих событий. Лотарь быстро заручился поддержкой отцовской свиты как истинный наследник империи. Но что было делать с братьями?

Пипин Короткий, Карл Великий и Людовик Благочестивый единолично утверждались в качестве сначала короля, а затем императора франков, но все они делегировали определенные права и обязанности в государственной машине собственным родственникам и членам других дворянских семейств. Лотарь считал – или делал вид, что считает – это единственно правильным способом правления. Он почти наверняка хотел оставить братьям власть над значительными регионами империи. Это тоже являлось частью традиции, закрепленной в Ordinatio imperii 817 года. Согласно этому документу, Лотарь возвысился задолго до смерти отца.

Однако, как закреплялось документом и как пытался сделать его отец, даже среди королей выделялся один император. Императора должны были почитать все, и именно он осуществлял распределение власти. В роли императора существовала своеобразная инерция: даже когда возникала напряженность, когда Лотарь восстал против отца, власть все равно возвращалась к императору, и это было непреодолимо (к великому неудовольствию Лотаря). Когда отец умер, у Лотаря не было ни малейших оснований считать, что настало время перемен. Теперь императором стал он. С этой точки зрения его позиция была вполне разумна. Проблема заключалась в том, что Лотарь не был своим отцом. У него не имелось долгой истории взаимодействия с влиятельными дворянами, на которых держалась империя, и не было отцовского авторитета правителя. Он был всего лишь старшим братом, а старшие