Цель. Процесс непрерывного совершенствования - Элияху Моше Голдратт

Я вхожу в дом. Из гостиной мне навстречу бежит Шарон – она смотрела телевизор. Я подхватываю ее, дочка крепко обнимает меня. Мама все не умолкает.

– Какая муха ее укусила? – спрашивает она.

– Поговорим потом, – прошу я.

– Я просто не понимаю…

– Потом, хорошо?

Я смотрю на Шарон. Лицо у нее напряжено. Она смотрит на меня огромными глазами. Дочка перепугана.

– Ну как, понравилось в гостях у бабушки? – спрашиваю я.

Шарон кивает, но не говорит ни слова.

– Ну что, поехали домой?

Она смотрит в пол.

– Ты что, не хочешь домой? – спрашиваю я.

Дочка пожимает плечами.

– Тебе нравится у бабушки? – улыбаясь, спрашивает моя мама.

Шарон начинает плакать.

Я сажаю ее в машину, туда же кладу и чемодан. Мы едем домой. Проехав пару кварталов, я поворачиваюсь к Шарон. Она сидит, как маленькая статуя, глядя заплаканными глазами в одну точку где-то на приборной панели. Остановившись у следующего светофора, я притягиваю ее к себе.

Шарон молча сидит так какое-то время, потом наконец поднимает на меня глаза и шепотом спрашивает:

– Мама все еще сердится на меня?

– Сердится? На тебя? Мама на тебя не сердится, – говорю я.

– Сердится. Она не хотела со мной разговаривать.

– Нет-нет, Шарон, – убеждаю ее я. – Мама не сердится на тебя. Ты ни в чем не виновата.

– Тогда почему? – спрашивает она.

Я отвечаю:

– Давай немного подождем. Приедем домой, и тогда я все объясню и тебе, и твоему брату.

Кажется, мне проще объяснить детям ситуацию, чем Шарон и Дэйву воспринять ее. Мне всегда неплохо удавалось создать иллюзию контроля в обстановке полного хаоса. Я говорю, что Джули просто ненадолго уехала, может быть, всего на день. Она вернется. Ей просто нужно подумать над несколькими вещами, которые тревожат и расстраивают ее. Я использую все стандартные уверения: ваша мама все так же любит вас; я все так же люблю вас; никто из вас все равно ничего не смог бы сделать; все будет в порядке. Практически все время, что я говорю, они сидят с каменными лицами. Может быть, потому, что обдумывают мои слова.

Мы едем поужинать и заказываем пиццу. Обычно такие вылазки доставляли нам много удовольствия и веселья. Сегодня никто не шумит и не смеется. Мы едим молча. Механически проглотив ужин, мы уезжаем.

Мы возвращаемся домой, и я отправляю детей делать уроки. Не знаю, делают ли они их на самом деле. Я иду к телефону и после длительных дебатов с самим собой решаю сделать пару звонков.

В Берингтоне у Джули друзей нет, по крайней мере я никого не знаю. Поэтому обзванивать соседей бессмысленно. Они все равно не могут ничего знать, а слухи о нас тут же поползут по всему городу.

Я пытаюсь дозвониться до Джейн – подруги Джули, у которой она провела ночь в четверг. Телефон не отвечает.

Тогда я набираю номер родителей Джули. К телефону подходит ее отец. После ничего не значащего разговора о погоде и детях становится понятно, что он ничего не собирается мне объявлять, из чего я заключаю, что родители Джули ни о чем не знают. Но прежде чем я успеваю придумать, как закончить разговор, ее отец спрашивает:

– Ну а Джули собирается взять трубку?

– Э-э, вообще-то, именно поэтому я и звоню, – отвечаю я.

– Вот как? Надеюсь, ничего не случилось? – спрашивает он.

– Боюсь, что случилось, – говорю я. – Она уехала вчера, пока я был с Дэйвом в походе. Я думал, может быть, вы о ней что-то знаете.

Он немедленно оповещает о случившемся мать Джули. Она берет трубку.

– Почему она уехала? – требует ответа она.

– Я не знаю.

– А я знаю свою дочь. Просто так, без причины, она бы не уехала, – обвиняет она меня.

– Джули оставила мне записку. Написала, что хочет на время уехать.

– Что ты ей сделал? – кричит на меня ее мать.

– Ничего! – защищаясь, отбиваюсь я, чувствуя себя лжецом. Потом трубка переходит к отцу, и он спрашивает, сообщил ли я в полицию. Он говорит, ее могли похитить. Я отвечаю, что это весьма маловероятно, потому что моя мама видела, как она уезжала, и никто не приставлял ей пистолет к голове.

В конце концов я говорю:

– Если Джули вам позвонит, скажите, чтобы позвонила мне. Я очень волнуюсь.

Через час я все-таки звоню в полицию. Но, как и следовало ожидать, они ничего не могут сделать до тех пор, пока у меня не будет доказательств того, что это преступление. Я отправляю детей спать.

Где-то после полуночи, лежа в постели и уставившись в темный потолок, я вдруг слышу шум машины, заворачивающей к дому. Я выскакиваю из кровати и несусь к окну. Когда я добегаю, свет фар дугой поворачивается в сторону дороги. Это просто кто-то разворачивается. Машина уезжает.

Глава 17

Утро понедельника – просто катастрофа.

Все начинается с того, что Дэйви пытается сделать для всех нас завтрак. Это, конечно, приятное и ответственное намерение, но у него ничего не получается. Пока я принимаю душ, он печет блины. Еще не закончив бриться, я слышу из кухни шум драки. Я несусь вниз и обнаруживаю Дэйва и Шарон, толкающих друг друга. На полу валяются форма и куски теста, подгоревшие с одной стороны и сырые с другой.

– Что тут происходит? – прикрикиваю я на них.

– Это она виновата! – орет Дэйв, тыча пальцем в сторону Шарон.

– У тебя все горело! – защищается Шарон.

– Ничего подобного!

Из духовки валит дым: там было что-то разлито. Я выключаю плиту.

Шарон жалуется мне:

– Я просто хотела помочь. А он не дал.

Потом она поворачивается к Дэйву.

– Даже я знаю, как печь блины.

– Ладно, раз вы оба хотели помочь, помогите с уборкой, – говорю я.

Когда все более-менее приведено в порядок, я кормлю их хлопьями с молоком. Завтрак тоже проходит в тишине.

Со всеми этими неприятностями и задержками Шарон опаздывает на школьный автобус. Я провожаю Дэйва до дверей и иду за дочкой, чтобы отвезти ее в школу. Она лежит на кровати.

– Ну, вы готовы, мисс Рого?

– Я не пойду в школу, – говорит она.

– Почему?

– Я больна.

– Шарон, пора в школу, – говорю я.

– Но я больна! – настаивает она.

Я подхожу и сажусь на край кровати.

– Я знаю, что тебе грустно. Мне тоже, – говорю я. – Но ситуация такова, что я должен идти на работу. Я не могу остаться с тобой дома и не могу оставить тебя дома одну. Ты можешь побыть день у бабушки или пойти