Князь из стали - Сергей Жуков

— Настя, это письмо связано с отцом? — наконец строго спросил я.

* * *

Чёрный седан с тонированными стёклами стоял на боковой аллее, в стороне от основной вереницы машин. Алёна скользнула на заднее сиденье и закрыла дверь. В салоне было темно, лишь тусклая контурная подсветка бросала голубоватые отсветы на кожаные кресла.

Она опустила взгляд на свои руки. В правой, зажатый между пальцами, лежал мятый конверт без штампа и без обратного адреса. Старый, потрёпанный. Ему было не меньше года.

Алёна развернула письмо и начала читать. Её глаза скользили по строчкам — сначала спокойно, потом быстрее, потом она вернулась к началу и перечитала снова.

Её лицо изменилось. Лучезарная улыбка, с которой она весь вечер очаровывала гостей, исчезла без следа. Голубые глаза расширились и в них проступило что-то, чего в них раньше не было. Потрясение.

— Не может быть… — прошептала она.

— Что там? — раздался мужской голос с соседнего сиденья.

— А? Что? — Алёна вздрогнула и подняла голову.

— Хватит витать в облаках, — грубо сказал её спутник, лица которого не было видно в полумраке салона. — Тебе удалось выяснить что-то важное? Что Кузнецовы делали у Шувалова? Зачем пришли?

— Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — ровно ответила Алёна.

— А это что за бумага?

Алёна взглянула на письмо, которое она машинально сложила уже вчетверо и теперь давила на сгиб так, что побелели пальцы.

— Письмо… — медленно произнесла она. — Да, в общем, это письмо, оно…

Глава 17

— Письмо… оно от поклонника, — закончила Алёна, и её голос звучал так ровно, словно она репетировала эту фразу заранее. — Очередное любовное послание.

Спутник хмыкнул:

— А почему такая реакция? Побледнела так, как будто тебе смертный приговор зачитали.

— Потому что он пообещал наложить на себя руки, если я не отвечу взаимностью, — Алёна чуть пожала плечами с выражением утомлённой скуки. — Довольно подробно описал как именно собирается это сделать и это очень… противно.

— Да плевать, — лениво бросил мужчина. — Очередной сопляк, туда ему и дорога. Не забивай голову ерундой.

Алёна ничего не ответила, лишь аккуратно сложила письмо и убрала в сумочку. Она постаралась тихо щёлкнуть замком, но в тишине салона этот звук показался ей оглушительным.

— Домой, — коротко бросил спутник водителю и машина плавно тронулась с места.

Алёна повернулась к окну и прижалась виском к холодному стеклу. За тонировкой проплывал ночной Петербург, его мосты, фонари, чёрная вода каналов, в которой дрожали золотые отражения города, но она не видела ничего из этого.

Перед глазами девушки стояли строчки, написанные торопливым почерком на мятой бумаге. Странное письмо, которое она нашла на полу в женской уборной рядом с оброненной сумочкой Анастасии Кузнецовой теперь не давало ей покоя. Текст, от которого у неё до сих пор холодело всё внутри. Если то, что там написано, было правдой…

Нет. Она не хотела в это верить. Это была ложь, чья-то жестокая, больная выдумка. Так она себе говорила и пальцы, сжимавшие сумочку, постепенно разжимались, дыхание выравнивалось и лицо вновь становилось спокойным и безмятежным.

Во всяком случае, ей больше всего на свете хотелось в это верить.

* * *

Мы вернулись домой глубоко за полночь. Обнаружив пропажу таинственного письма, мы несколько часов провели в поместье Михаила Аркадьевича, обыскивая каждый закуток. После нашего с Шуваловым пари аристократ проникся ко мне неким уважением, поэтому был очень любезен и лично помогал с поисками. Он даже выстроил всю прислугу и опросил их, вглядываясь каждому в глаза, но результата не было, и спустя несколько часов мы отправились домой ни с чем.

В коридоре нас встретил наследник, который похоже сильно переживал из-за нашего долгого отсутствия и, увидев Настино лицо, сразу понял что произошло что-то страшное. Благо хоть Кнопка уже спала в своей комнате, крепко обнимая Потапыча. Я заглянул к ней, убедился, что всё в порядке, и тихо прикрыл дверь.

Пообещав наследнику рассказать всё утром и заверив, что с Настей всё будет хорошо, я зашёл на кухню, поставил чайник и сел за стол. Достав из внутреннего кармана пиджака хрустальный флакон с эфиром, я поставил его перед собой. Серебристо-голубая жидкость тихо мерцала в свете настольной лампы, и от неё исходило едва ощутимое тепло. Чистейший эфир. Первый шаг к возвращению моей силы.

Я должен был чувствовать торжество, победу, азарт от блестяще разыгранной партии, но вместо этого я смотрел на дверь кухни и ждал.

Настя вошла через несколько минут. Она переоделась и теперь вместо алого платья на ней был домашний свитер и старые штаны. Волосы были распущены, макияж смыт. Без всего этого она выглядела моложе и одновременно старше. Моложе, потому что без вечернего наряда она снова стала девочкой, которой едва исполнилось двадцать, а старше, потому что в её глазах было что-то такое, что состарило бы и взрослого мужчину.

Она села напротив меня и уставилась в стол.

— Чай? — спросил я.

Она покачала головой.

Я молча налил ей чашку и поставил перед ней. Она не притронулась, но обхватила её ладонями, грея пальцы.

Молчание длилось несколько минут. Настя просто сидела и молчала, глядя сквозь стол куда-то вниз. Это пугало меня больше, чем если бы она плакала и кричала, обвиняя меня в том, что из-за моих приёмов, она потеряла столь важное для неё письмо.

— Настя, — тихо сказал я. — Расскажи мне про письмо.

Она подняла глаза и сжала чашку крепче, отчего костяшки пальцев побелели.

— Я не могу, — хрипло ответила она.

— Можешь, — я не отводил взгляда. — Ты взяла его с собой во время пожара вместе с документами, колье и платьем — самыми ценными вещами, что у тебя есть. Значит, это письмо для тебя важнее всего остального и оно связано с отцом.

Она вздрогнула.

— Ты кивнула мне на лестнице, — напомнил я. — Когда я спросил об этом.

Настя долго молчала а затем медленно, тяжело выдохнула и сказала:

— Оно пришло почти год назад. Без обратного адреса, без штампа. Просто конверт в почтовом ящике.

— От отца?

— Я не знаю, — она покачала головой. — Там нет подписи…

— Что там написано? — аккуратно спросил я.

Настя подняла на меня глаза и в них стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить:

— Я не могу…

Я смотрел на неё и видел человека, который держит на своих плечах груз, слишком тяжёлый даже для Кузнецовой. Она хранила его в одиночку. Целый год, пока пропавший