Князь из стали - Сергей Жуков

Я мог надавить, мог потребовать как глава рода, мог сказать, что это касается всей семьи и она не имеет права молчать. Но я вспомнил, как давил на Андрея и как давил на Леонида. И чем это закончилось в обоих случаях.

— Хорошо, — сказал я. — Я не буду заставлять.

Настя посмотрела на меня.

— Но ты должна знать одну вещь, — продолжил я. — Это письмо касается не только тебя. Оно касается нашего рода. Всех нас. И рано или поздно мне нужно будет знать, что в нём написано. Не сегодня, не завтра, но когда будешь готова ты должна будешь рассказать.

Она сглотнула и кивнула. Один раз, коротко и тяжело.

Я посмотрел на флакон с эфиром, стоящий между нами на столе. Чистейший, мерцающий, добытый блестящей многоходовкой за счёт Ковалёва. Сегодняшний вечер должен был стать триумфом и он им был. Но цена, которую я не закладывал в свой план, оказалась выше, чем любые деньги. Старшая сестра, которая ещё несколько часов назад сияла на приёме так, что замирали целые залы, теперь сидела передо мной, обхватив чашку побелевшими пальцами, и была далека от себя прежней как никогда.

Мы просидели так несколько часов. Настя не шла спать, а я просто был рядом.

— Вы чего шумите, тут люди спать пытаются, — буркнула вошедшая в кухню Кнопка в пижаме с гаечными ключами и с Потапычем под мышкой.

Я бросил взгляд на часы, было пять часов утра.

— Смотрите, почтальон письмо принёс, — зевнула она и на ходу начала вскрывать конверт. — Странно, что он разносит письма посреди ночи, да ещё и под дверь бросает…

Она развернула листок и начала читать, шевеля губами, но не успела прочесть и строчки.

Настя сорвалась с места. Она буквально подлетела к Кнопке и выхватила письмо из её рук с такой силой, что девочка отшатнулась и едва не упала, выронив Потапыча. Тот шлёпнулся на пол и возмущённо погрозил Насте плюшевым кулачком.

Настя прижала письмо к груди обеими руками и тяжело, рвано дышала, глядя на нас расширенными глазами. Лицо белое, губы сжаты, на шее бешено пульсировала жилка.

— Настя⁈ — Кнопка уставилась на сестру, потирая руку, которую та едва не вывернула. — Ты чего⁈ Больно же!

Настя не ответила. Она так и стояла, сжимая письмо. То самое письмо.

В моей голове бешено крутилось миллион мыслей. Кто его подкинул? Его украли? Если да, то зачем вернули? Да ещё и посреди ночи… Что, чёрт побери, в нём всё-таки написано? Я понимал, что должен узнать это как можно скорее и Настя не вправе скрывать эту информацию, если она касается всего рода Кузнецовых.

Пока я был поглощён своими мыслями, Настя, словно чувствуя их, незаметно подошла к плите, включила конфорку и поднесла письмо к пламени.

Я заметил это слишком поздно. Бумага вспыхнула мгновенно — сухая и старая, она горела ярким оранжевым пламенем. Настя держала горящий листок за самый угол, и я видел, как огонь подбирается к её пальцам, как краснеет кожа, как на подушечках проступают белые следы ожогов, но она не отпускала. Держала до последнего, пока последний клочок бумаги не рассыпался чёрным пеплом и не осел на конфорку.

Только тогда она убрала руку и спрятала обожжённые пальцы за спину.

— Ты что, совсем⁈ — Кнопка вырвалась из моей хватки и подскочила к сестре. — Какого… зачем ты это сделала⁈ Что в этом письме было⁈

Настя стояла у плиты, глядя на догорающий пепел, и молчала. Её плечи мелко дрожали.

— Кнопка, — спокойно сказал я.

Девочка повернулась ко мне, готовая продолжить свою пламенную речь.

— Вчера на приёме мы познакомились с одним молодым аристократом, — ровным голосом продолжил я. — И похоже, он был настолько впечатлён нашей Анастасией, что уже начал засыпать её любовными посланиями. Видимо, содержание было настолько… откровенным, что она предпочла сжечь его, чем хранить.

Кнопка перевела взгляд с меня на Настю и обратно, а потом её глаза расширились и она понимающе закивала:

— О-о-о, — протянула она, подбирая с пола Потапыча и прижимая его к себе. — Ох уж эти мальчики! Как я тебя понимаю, Настя!

И тут случилось то, чего я не ожидал.

Настя рассмеялась.

Тихо, надломлено, сквозь слёзы, которые всё-таки прорвались и потекли по щекам, но рассмеялась. Она повернулась к Кнопке, и аккуратно, сквозь слёзы улыбнулась. Настя присела на корточки, обняла подбежавшую к ней сестру, прижала к себе крепко-крепко и уткнулась лицом ей в макушку.

— Дура ты, Кнопка, — глухо сказала она. — Маленькая, бестолковая дура.

— Сама дура, — обиженно буркнула Кнопка, но обняла сестру в ответ и не отпускала.

Я стоял у стола и смотрел на них. На обожжённые пальцы Насти, которыми она гладила сестру по голове. На пепел на конфорке. На флакон с эфиром, мерцающий тихим серебристым светом.

Я выиграл сегодня, обыграл Ковалёва, получил эфир, заручился поддержкой Шувалова, познакомился с нужными людьми, вывел Настю в свет. Всё шло по плану. Каждый пункт из моего списка двигался вперёд.

Но стоя сейчас на этой кухне, глядя на двух сестёр, обнимающихся у плиты, на которой ещё дымился пепел сожжённого письма, я понимал: эта семья хранит куда больше тайн, чем мне казалось. И какие бы планы я ни строил, какие бы многоходовки ни разыгрывал есть что-то, до чего я пока не добрался. Что-то, что прячется в глубине, под слоями лжи, молчания и старых конвертов без обратного адреса.

И это «что-то» может оказаться опаснее любого Ковалёва.

* * *

Штаб-квартира «Ковалёв Индастриз». 4:47 утра.

Роман Дмитриевич Ковалёв уже третий час сидел за рабочим столом в своём кабинете на семьдесят втором этаже, не в силах заснуть. Прозрачный контейнер с микросхемой стоял перед ним, и он то и дело брал его в руки, поворачивал, рассматривал на свет, словно пытался силой взгляда прочитать то, что было зашифровано внутри.

Два миллиона сто тысяч рублей за эту крошечную пластинку, но Кузнецов явно что-то знал, какой-то секрет, скрытый в этой микросхеме. Если на ней что-то, что относится к секрету автономных конструктов, альтернативной программы управления, способной работать без серверов Ковалёвых, то цена была смехотворной. Это стоило в тысячи раз больше.

Наконец зазвонил телефон на его столе и он снял трубку:

— Лазарев, говорите уже.

— Роман Дмитриевич, — голос начальника службы безопасности звучал странно. Не встревоженно, не виновато — растерянно, а Лазарев никогда