Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

распространяет на все свое окружение. Иногда в ее форме угадываются черты человеческого лица, особенно молодой девушки в расцвете своей красоты[315]. Кстати, можно вспомнить, как в поэме Трифиодора о взятии Трои Елена во время подачи сигнала факелом с высокой стены сравнивается с полной луной, освещающей небо своим лицом (ст. 514 и далее). В этом отрывке сосредоточено множество указаний на древнюю традицию, которую мы можем восстановить лишь отчасти. Наиболее непосредственная отсылка встречается в «Малой Илиаде», где утверждается, что Троя была завоевана в ночь полнолуния[316]. Неизвестно, читал ли Трифиодор эту эпическую поэму, но он точно хорошо знал это предание, в котором в одном и том же контексте воспевались лунный свет, содействующий возвращению ахейцев, и сигнал факелом Елены с высоты крепости.

Сближение характеристик Елены и Селены интересно также с точки зрения темной стороны этих фигур. Луна – не только звезда, которая освещает ночь, и она не всегда предстает в виде радостной девушки во цвете лет. Это также сущность, которая постоянно меняет свой облик, ее свету сопутствуют пятна, уродующие ее лицо, она кажется потенциально двойственной и обманчивой. Несмотря на окружающее ее в ночи сияние, положение, которое она занимает на небе, знаменует границы между человеческим миром, подчиненным законам жизненного цикла, и нетленным миром богов. С точки зрения человека, между одним и другим мирами лежит опыт смерти. Селена демонстрирует свою самую устрашающую сторону, ужасное лицо, которое вызывает тревогу в том, кто на него смотрит, и в крайних случаях уподобляется очертаниям горгоны[317]. Наиболее близкие ей богини – Артемида и Геката – тоже несут факел. Об Артемиде как богине внешнего мира и роли, которую она исполняет в ритуалах перехода и юношеских инициациях, мы уже говорили в первой главе. Геката, которую еще в V веке до н. э. отождествляли с Артемидой[318], также изображалась как молодая женщина, но ее образ имел более выраженные ассоциации с загробным миром. Будучи богиней дорог (enodia), она особым образом покровительствовала перекресткам и местам, через которые можно было попасть в подземное царство. Следовательно, Селена – амбивалентная фигура: подобная двойственность, сочетающая внешнюю красоту со скрытой опасностью, хотя и со значительными отличиями, характерна также и для персонажа Елены на протяжении своей долгой истории от Гомера к Еврипиду и Вергилию.

Мы не в состоянии исчерпывающе объяснить наличие лунных черт в образе Елены. Слишком много элементов в истории этой фигуры, особенно на наиболее древнем этапе, остаются невыясненными или сложными для интерпретации. Следовательно, мы ограничимся изучением этого сходства и исследованием того значения, которое оно принимает в более известную нам эпоху. Например, можно отметить, что особый интерес к лунному миру и вместе с тем к фигуре Елены развивался в пифагорейских школах Южной Италии, по крайней мере начиная с IV века до н. э. Пифагорейский философ Филолай, живший примерно в середине V века до н. э., утверждал, что у Луны земная природа и что там находятся растения и животные гораздо больших размеров и более красивые, чем на Земле[319]. Геродор из Гераклеи, автор различных мифологических произведений, в которых он занимался рационалистическим и аллегорическим толкованием, утверждал, что лунные женщины несут яйца и что рожденные из них в 15 раз больше тех, кто живет на Земле[320]. Многочисленные истории о жителях Луны показывают, что похожие рассказы, которые мы знаем из современного фольклора, были распространены уже в античной Греции. Пифагорейцы широко использовали эти мотивы и свободно их перерабатывали. С подобными же намерениями они обращались к признанной эпической поэзии, в частности к поэмам Гомера. Хотя и движимые совершенно новыми требованиями, они не собирались отказываться от прославленного наследия прошлого. Они предпочитали брать уже известные рассказы и радикально их перерабатывать, давая новые толкования. Результат может показаться удивительным или даже парадоксальным, но необходимо задуматься над тем фактом, что даже кардинальная переделка мифа может привести к формированию совершенно новой системы мышления.

В одном эпизоде «Одиссеи», который мы уже вспоминали, Елена, появляющаяся в комнате, где Менелай принимает гостей, сравнивается с золотострельной Артемидой[321]. Сравнение напоминает о ее красоте, но кажется мало подходящим для уже немолодой героини, чья взрослая дочь готовится к браку. Следовательно, упоминание Артемиды здесь, скорее, общего значения, а именно учитывая, что эпизод происходит в Спарте, можно увидеть в нем отсылку, правда довольно далекую, на роль, которую Елена играла в женских церемониях инициации. Из комментария Евстафия Солунского к этому отрывку мы узнаем, что на основании этого сходства можно сделать другие выводы:

Поэт сравнивает Елену с золотострельной Артемидою из-за цветущего вида тела; авторы после Гомера, отталкиваясь от этого, поскольку аллегорически отождествляли Артемиду с Селеной, сделали из Елены лунное существо, которое упало на Землю с Луны, и рассказывали, что она снова была похищена, и ее забрали наверх после того, как посредством нее были выполнены планы Зевса[322].

Подобное толкование предполагает эквивалентность Артемиды и Луны, утвержденное в Греции в V веке до н. э.[323]. На основе сходства Елены-Артемиды было возможно установить связь Елена-Луны и уже исходя из этого создать новый миф, изображающий персонажа в качестве существа лунного происхождения, упавшего на Землю по воле Зевса, которое должно вернуться в свою естественную среду. Эта новая версия основывалась исключительно на уже существовавших элементах, в первую очередь рождении Елены из яйца Леды и упомянутом сходстве Елены и Селены. Отрывок из «Одиссеи» с уподоблением Елены и Артемиды стал тем авторитетным текстом, который сделал возможным пересечение и новое толкование традиционных элементов, самих по себе гетерогенных.

Евстафий больше ничего не добавляет в эту историю, но совпадение с другими свидетельствами позволяет установить, что она восходит к древним пифагорейцам[324]. Действительно, отрывок из Афинея приписывает историю яйца Елены, упавшего с Луны, некоему Неоклу, которого можно определить как врача, вероятно, принадлежавшего к пифагорейской секте и жившего в IV веке до н. э.[325]. Согласно сведениям, переданным Плутархом, такое же происхождение приписывали яйцу, из которого родились Диоскуры[326]. Эта парадоксальная идея, должно быть, была достаточно распространена среди пифагорейцев IV века до н. э., если даже Гераклид Понтийский, разносторонний писатель, интересовавшийся разными доктринами и не оставшийся чуждым пифагорейскому влиянию, всерьез рассматривал эту возможность[327]. Таким образом, история, сообщенная Евстафием, вписывается в ряд достаточно однородных данных. Добавляется только один новый элемент – подобная трактовка находит подтверждение в прочтении отрывка из Гомера.

Если оригинальная Елена происходила с Луны, то она должна была обладать также и природой ее жителей. Очень часто они представлялись как daimones – сверхъестественными существами, одаренными великой мудростью и