Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

Выбор этой версии среди других, вероятно, был сделан с целью подчеркнуть предательство женщины, поскольку она обманывает троянцев как раз в тот момент, когда демонстрирует свое единодушие с ними. Однако в эпизоде у Вергилия обман направлен прежде всего на Деифоба, что призвано подчеркнуть двуличие и коварство Елены. Неслучайно в других вариантах, описывающих смерть героя, он умирает в своей постели или во время попытки бегства, но активное участие Елены никогда не упоминается[290]. Персонаж в очередной раз совершает бесчестный поступок с единственной целью – получить немедленную личную выгоду. Героиня оказывается неблагодарной не только по отношению к городу, приютившему ее, но также и к супругу, которого она безоружным передала в руки врагов. Действительно, в «Энеиде» отношения между Еленой и Деифобом изображены как настоящий брак. Герой обращается к женщине, иронично называя ее «славная эта жена» (ст. 523), в то время как Менелай представлен как любовник, чье расположение она намеревается завоевать (ст. 526). Эта смена ролей обуславливает всю конструкцию эпизода: Елена по-прежнему остается предательницей супружеского ложа, но теперь это относится к троянской стороне. Деифоб принимает роль преданного мужчины, а Менелай, тайно введенный в брачный чертог, приобретает черты нового Париса. Но неверность женщины не ограничилась тем, что она оставила супружеское ложе: она доходит до предательства и убийства. Передавая своего беззащитного мужа в руки врагов, Елена ведет себя как новая Клитемнестра. В одной из fabulae Гигина, возможно вдохновленной этим эпизодом, две сестры упомянуты в одной и той же главе в числе женщин, «убивших своих мужей»[291]. Этот эпизод у Вергилия решительно отдаляет персонажа от образа, описанного в эпической поэзии, где в Елене и Клитемнестре видели две различные модели женской anaideia; даже в трагедии Еврипида не изображалась настолько злонамеренная фигура. Наиболее близка к модели Вергилия как раз Клитемнестра в «Агамемноне» Эсхила. В этой трагедии хор называет двух сестер «равными духом» и обеих считает причинами несчастий, постигших дом Атридов (ст. 1468–1471). Но даже по сравнению с изображением Эсхила образ у Вергилия отмечен более ярко выраженной жестокостью и коварством, поскольку действия Елены продиктованы не теми же мотивами, которые подтолкнули к убийству Клитемнестру. Даже обезображивание тела Деифоба в этом контексте следует понимать как точную отсылку к древнему литературному образу: Клитемнестра у Эсхила также подвергла тело Агамемнона оскорбительной практике maschalismos[292]. Переосмыслив наиболее темные черты эпической традиции и переработав их, опираясь на фигуру Клитемнестры, какой она утвердилась в трагедии, а не Елены, Вергилий представил полностью отрицательного персонажа, сознательно лишенного того величия, которое отличало образ у Эсхила.

Другое изображение Елены сложилось в произведении, которое широко использовало предыдущие литературные образцы, – «Троянки» Сенеки. В этой трагедии в рамках одной истории раскрываются два эпизода, которые у Еврипида были разделены между «Гекубой» и «Троянками»: смерть Астианакта, сброшенного ахейцами со стен Трои, и смерть Поликсены, дочери Приама, принесенной в жертву на могиле Ахилла[293]. Еврипид затрагивал обе эти темы, но не связывая их с образом Елены. В трагедии Сенеки, наоборот, Елена противопоставляется Андромахе и Гекубе как раз относительно одного из центральных вопросов драмы: объявления о жертвоприношении Поликсены. Она получила от греков задание обманом завладеть молодой дочерью Приама: убедить ее выйти замуж за Пирра, сына Ахилла, одеть ее в греческие одежды и привести на могилу героя. Описание персонажа полностью основано на стратегии, которую она использует для осуществления этого плана. Если бы она была троянской пленницей, ее могли бы принести в жертву по решению ахейцев, как это происходит у Еврипида. Сенека же предпочитает ввести мотив, взятый из истории Ифигении – дочери Агамемнона, предназначенной для жертвоприношения, чтобы позволить греческому флоту отправиться из Авлиды. Этот элемент был ловко использован в драме, чтобы сопоставить Елену, изображенную в привычной роли изменницы, виновной во всех несчастьях, с целомудренной и невинной Поликсеной. Такой контраст был не совсем новым: уже в «Гекубе» Еврипида сравниваются обе женщины, когда главная героиня пыталась парадоксальным образом убедить Одиссея, что для могилы Ахилла в качестве жертвы больше подходит Елена, а не Поликсена[294]. Однако у Сенеки противопоставление стало неотъемлемой частью действия. Доверив Елене задачу убедить Поликсену, он достиг еще одного результата: предложил дальнейшую версию двойственности персонажа, несущего несчастья и смерть, даже выступая с предложением свадьбы. Неудивительно, что именно Андромаха высказывает такое мнение[295], однако примечательно, что первый раз это встречается в словах самой Елены: «Для тех, чей брак безрадостен и пагубен, / Кто ждет убийства, крови, стона смертного, / Обряд Елена правит всех достойнее»[296] (ст. 861–863). Если склонность к двуличию и предательству напоминают черты персонажа Вергилия, то способ выражения этих элементов в драме обнаруживает совершенно новые теденции. С первых стихов Елена заявляет, что, рассказав о браке с Пирром, она вынуждена причинить вред троянцам (ст. 864 и далее). Далее она действует не слишком уверенно, смиряясь с ролью, которую ей навязывают обстоятельства. Намеченная жертва Поликсена изображена сестрой Париса (ст. 867), почти родственницей, особенно если учесть, что Елена все еще связана с троянским супругом, о котором может плакать только тайно (ст. 908 и далее). Поэтому она покорно исполняет свое задание, убежденная, что, по сути, решение ахейцев будет лучшим и для девушки: «Пусть верит лжи: быть может, легче будет ей. / Нет лучше смерти, чем без страха смерти смерть» (ст. 868 и далее). Такое отношение не только к Поликсене, но и к другим троянским женщинам кажется довольно необычным: тот тип персонажа, который утвердился в греческой трагедии, еще узнаваемый в «Энеиде», предстает полностью сосредоточенным на себе, равнодушным к судьбе тех, кто был близко долгие годы. В прошлом полагали, что и героиня Сенеки испытывает схожие чувства: должно быть, Елена уже достигла соглашения с ахейцами, что предусматривало ее спасение в случае исполнения их плана, и уже на этом этапе ее судьба полностью отличалась от троянских женщин[297]. Однако эта гипотеза не подтверждалась в драме: в словах, обращенных к Андромахе, Елена намекает на суд, который ее ждет, где Менелай решит ее будущее (ст. 922–924). В любом случае героиня не пользуется вновь обретенным доверием ахейцев и не пытается извлечь выгоду из нового положения. В этом смысле показателен тот факт, что в момент исполнения плана она, с одной стороны, в точности передает просьбу Пирра о браке, с другой – в послании содержится столько двусмысленностей, которые наглядно показывают, насколько мало у нее убежденности при выполнения порученного задания:

 Краса и гордость