Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

центр материнскую любовь, которой Эней может пользоваться до того, как окажется на своей новой родине. С этой точки зрения объясняется также выбор храма Весты среди разных вариантов, которые допускали предыдущие версии. Подобный выбор продиктован не только необходимостью «романизировать» троянский город, но также и исключить любую оставшуюся связь, напоминающую об отношениях Елены с Афродитой: ненавистная всем женщина больше не может найти поддержку у богини – матери Энея[280].

Личному негодованию человека, который намеревается расквитаться с собственной женой, Вергилий противопоставляет боль и гнев того, кто вынужден стать свидетелем смерти самых близких друзей и разрушения своего города. Размышляя о смерти Елены, Эней собирается совершить не личную месть, а акт правосудия (ст. 575 и далее, 585 и далее). Характеристика персонажа, которая утвердилась в аттической трагедии, представлена и в эпизоде у Вергилия. Примечательно изображение Елены в качестве Эринии (ст. 573), которое мы уже встречали в трагедиях Эсхила и Еврипида[281]. Демонические аспекты персонажа довольно узнаваемы и у Вергилия. Однако здесь Елена не выглядит инструментом божественного правосудия, ей не хватает того мрачного величия, присущего предыдущим драмам: у Вергилия она лишь проявление злой силы, носительница разрушения и смерти. Термин nefas, которым ее обозначают (ст. 585), ставит ее вне естественного и божественного порядка, делает из нее пугающее существо, обитающее в городе, любых контактов с которым лучше избегать.

В этом эпизоде персонаж Елены совершенно не активен: ее образ появляется вдалеке, едва освещенный огнем, который в ночи пожирает завоеванный город. Последующее описание (речь идет не о действии) отталкивается от этого горестного видения Энея, но Елена остается в стороне от того, что происходит вокруг нее, и даже не подозревает об опасности. Ее «злодейство» заключается сугубо в воспоминаниях, которые вызвал ее образ, и именно он один пробуждает у Энея желание убить ее. Другую роль Елена играет в шестой книге. Эпизод, героиней которого она становится, начинается с появления призрака Деифоба, сына Приама, которого Эней встречает во время своего путешествия в Аид. Образ, который почти неожиданно возникает перед Энеем вместе с другими героями, павшими в Трое, ужасает:

 Вдруг Деифоб Приамид предстал перед взором Энея:Весь изувечен, лицо истерзано пыткой жестокой,Обе руки в крови, и оба отрезаны уха,Раны на месте ноздрей безобразно зияют. НесчастныйСтрашные эти следы прикрывал рукою дрожащей;Друга с трудом лишь узнал Эней и окликнул печально[282].  

Деифоб еще носит в своем телесном образе, к которому сводится загробное существование человека, признаки увечий, полученных в ночь взятия Трои. Описание ясно дает понять, чему подверглось тело: речь шла о maschalismos – практике, когда убийца после смерти своей жертвы отрезал ей конечности (уши и нос) и подвешивал на шею трупа, чтобы они свисали до подмышек. Изначально целью этой практики было предотвращение ответной реакции мертвого, чтобы тот не мог отомстить своему убийце, но также она могла восприниматься как надругательство над телом[283]. Эней, который не встретил Деифоба в ночь взятия Трои, посчитал, что тот пал в бою, убив множество врагов (ст. 502–504); не найдя тела друга и не сумев похоронить его, он воздвиг кенотаф и выполнял на нем предписанные ритуалы. Эта интерпретация героя, вероятно, отражает древнюю эпическую версию, согласно которой тот пал, защищая собственный дом. Однако Вергилий вспоминает это, только чтобы опровергнуть, и предоставляет самому Деифобу рассказать о том, что произошло на самом деле. Решающую роль в этом сыграли «ужасные злодеяния спартанки» (ст. 511).

Когда троянцы принесли в крепость деревянного коня и праздновали победу, Елена, с виду единодушная с ними, изображая танец, встала во главе троянских женщин на празднике и провела их по всему городу. Достигнув крепости, она принялась размахивать большим факелом (ст. 518 и далее: flammam … ingentem), с помощью которого она подала знак грекам, укрытым на соседнем острове Тенедосе, что план удался и что они могут вернуться. Ночью, когда Деифоб, уставший от трудов долгого дня, крепко спал в кровати, она вернулась в его покои, похитила оружие, которое там находилось, включая меч, который Деифоб хранил над головой, и открыла ворота грекам, чтобы они вошли, не встречая сопротивления:

 Славная эта жена между тем уносит оружьеИз дому всё – даже верный мой меч, чтовисел в изголовье, —В дом Менелая зовет, растворяет настежь все двери.Думала, видно, она угодить любимому мужу,Тем заставив молву о былых преступленьях умолкнуть.Что же еще? Ворвался Эолид, подстрекатель убийства,Вместе с Атридом ко мне…[284].  

Весь эпизод происходит под знаком обмана. Одиссей изображен как «эолид», сын Сизифа, согласно традиции, которая представляла его сыном героя, известного своей хитростью[285]. Решающее значение придается двойственности Елены, которая скрывает свое предательство в радости праздника и мнимой солидарности с троянцами. Данный эпизод предполагает осмотрительное использование и продуманный выбор предыдущих версий. Такими средствами была передана полностью отрицательная характеристика персонажа. Сигнал факелом, возможно, уже присутствовал в поэмах цикла. В некоторых текстах, относящихся к периоду поздней Античности (так называемый «роман о Симоне Волхве», который мы рассмотрим позже), мы найдем ту же историю, когда Елена с высоты башни подала сигнал факелом грекам, что план удался. Этот факт интересен тем, что источником этого указан не Вергилий, а Гомер[286]. Может быть, произошла обыкновенная путаница, но также возможно, что в текстах этого периода под именем Гомера скрывались отсылки на поэму эпического цикла[287]. Это предположение подтверждается тем фактом, что, как в «Разрушении Илиона» Арктина, так и в «Малой Илиаде» Лесха такую же роль исполняет другой персонаж – Синон, хотя и другим способом. В первой поэме он тайком пробрался в город и оттуда подал ожидаемый сигнал кораблям; вариант «Малой Илиады» более неопределенный, но, вероятно, сигнал подавался с места погребения Ахилла (следовательно, Синон оставался за стенами)[288]. Однако, возможно, что во второй трактовке было два огненных сигнала: один подавался за пределами, а другой внутри города; в этом случае Елене можно приписать ту же роль, что она исполнила в «Энеиде». Подобная версия действительно встречается в эпической поэме поздней Античности – «Взятие Илиона» Трифиодора. В соответствии с этой версией, пока Синон размахивал факелом у могилы Ахилла, Елена по призыву Афины проделала то же самое из своих покоев[289]. При отсутствии других сведений нет смысла в дальнейших спекуляциях относительно того, что в версии Лесха два сигнала были даны с разными целями. Можно только сделать вывод, что подача светового сигнала грекам, расположившимся на острове Тенедос, была более вероятна с высоты, например, крепости Трои, как это произошло в поэме Арктина. И в этом случае Лесх, скорее всего, расширил