Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

сильной двойственностью, которая препятствует любой ее инициативе. На этом этапе действия имя Елены соотносится как с настоящей женщиной, так и с ее образом, а eidolon исполняет здесь классические функции «двойника»: вторая личность, полностью подобная первой, которая, накладываясь на исходную и заменяя ее собой, порождает замешательство и волнения. Подобное состояние легко проследить в начале драмы в двух встречах с Тевкром, высадившимся в Египте во время путешествия на Кипр (ст. 68 и далее), а затем с Менелаем (ст. 541 и далее). В обоих случаях собеседники отрицали идентичность Елены. Они признавали ее сходство с той, что увезли из Трои, и удивлялись этому, но только в той другой они признавали настоящую Елену.

Первоначальное замешательство произошло из-за того, что в обоих случаях персонажи не могут полностью доверять своему зрительному восприятию. Тевкр поражен сильнейшим сходством женщины с Еленой, которую он встречал в Трое (ст. 74 и далее), но отказывается думать о чем-либо, кроме случайного стечения обстоятельств: он хорошо помнит ту женщину, которую Менелай вынес из Трои и протащил за волосы к кораблям (ст. 116). Слова Елены не заставили Тевкра отказаться от своих убеждений. Поначалу она подозревала, что он пересказывает историю, которую узнал от других (ст. 117); после отрицательного ответа Тевкра, утверждавшего, что он сам при этом присутствовал, она выразила сомнение, не стал ли он жертвой видения, ниспосланного богами (ст. 119), а после нового отрицания поставила под вопрос его способность рассуждать здраво[254]. Но настаивать бесполезно: Тевкр решительно утверждает, что видел все собственными глазами и что эти воспоминания реальны (ст. 122). Следовательно, нет противоречия между чувственным опытом и выведенным из него суждением. Это заявление трудно оспорить: невозможно различить абсолютно одинаковые образы, опираясь на чувства или собственный разум, а у Тевкра нет каких-либо объективных сведений, которые позволили бы ему определиться между прошлым и настоящим опытом. Если выбирать по чисто рациональным критериям, то следовало бы отказаться от высказывания мнения, но Тевкр не ищет философских проблем. В непонятной ситуации он ищет убежища в прошлом опыте: лучше не сомневаться в действительности стольких событий такого длительного периода, чем полагаться на мимолетное видение и случайную встречу.

Суждение Менелая по этому вопросу не слишком отличается. После первого изумления при виде Елены (ст. 559: «Такого я еще не видел сходства»[255]), он не может поверить, что это его настоящая супруга. Он боится, что стал жертвой пугающих ночных видений, посылаемых Гекатой (ст. 569). Действительно, если та, кто находится перед ним, настоящая Елена, как она утверждает, тогда он становится мужем двух жен (ст. 571): одной, стоящей перед ним, и другой, оставленной в гроте. Как и Тевкр, он не может сомневаться в прошедшем опыте, но его замешательство по понятным причинам сильнее. Для Тевкра, по сути, эта женщина представляет собой лишь слабое воспоминание о той памятной ночи, для Менелая же она воскрешает в памяти старые отношения, возобновленные после завоевания Трои. В этом случае смятение человека происходит не из-за присутствия другого субъекта, во всем похожего на первый, в соответствии с классическим образом двойника, а от перенесения такой двойственности на слушателя, который за короткое время оказывается супругом двух полностью одинаковых женщин. И речь идет не о простом сходстве. Дело в том, что эта вторая Елена, встреченная на египетской земле, показывает, что хорошо знает Менелая и может рационально объяснить его видения. Именно это становится тяжким испытанием для уверенности героя: собственная двойственность Менелая отражается в существовании двух женщин, заявляющих, что они его жены. Возможно, это самый напряженный момент встречи, но замешательство длится недолго.

Здесь мы можем наблюдать то же сопоставление, что и в случае с Тевкром, и в этой ситуации приходим к тому же выводу: в таких условиях бесполезен контроль разума над зрительным восприятием, и постоянные призывы Елены к Менелаю поверить своим глазам ни к чему не ведут (ст. 576, 580); ведь именно то, что предстает его взору, порождает противоречивия. Можно понять горечь Елены, которая осознает, что любые попытки достичь взаимопонимания тщетны (ст. 594–596).

Ее объяснения представляют особый интерес и по другой причине: они показывают, что созданный богами eidolon – это не только образ, способный произвести зрительное впечатление. В прологе Елена определяет его как «ожившее изображение» (ст. 34: eidolon empnoun). Следует ли понимать это так, что найденная в Трое была реальным человеком, во всем подобным настоящей Елене? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит представить некоторые соображения о значении термина eidolon, чья природа не всегда оказывается «эфирной» и материально невесомой.

В поэмах Гомера eidola – это души умерших и сны, посылаемые божествами. В этих случаях «образы» наделены ускользающей материальностью, делающей их неуловимыми. Хорошо известны случаи, когда Ахилл тщетно пытался обнять образ друга Патрокла, который явился к нему во сне, или когда Одиссей не смог заключить в объятия свою мать Антиклею[256]. Мнимый образ, созданный Аполлоном в ходе битвы, чтобы обмануть ахейцев и спасти Энея, также назывался eidolon[257]. Подобные eidolon представляют собой невесомые изображения, которые, однако, кроме внешнего вида, перенимают различные черты реального человека (движения, ловкость, голос, самые сокровенные мысли). Термин можно было также использовать, чтобы описать материальный объект: например, статую, посвященную божеству, образ, вырезанный из дерева, изображение павшего[258], рисунок на дощечке (как в сатировской драме Эсхила) или стелу с обликом умершего[259]. В этом смысле eidola – это и образы, замещающие объект, что несколько раз встречается в греческих мифах: например, статуя Протесилая, которую Лаодамия создала просле смерти супруга, или статуя Алкестиды, которую Адмет намеревался положить в свою кровать, когда жена его покинула[260]. Этот термин используется в другом значении в «Каталоге» Гесиода, где он означает искусственное образование, полностью наделенное чертами реального человека. В этом отрывке рассказывается история Ифигении, предназначенной для жертвоприношения, чтобы греческий флот мог отплыть[261]. Когда жертвоприношение уже совершалось, Артемида похитила девушку, подменив ее на eidolon (ст. 217). Ахейцы посчитали, что принесли в жертву дочь Агамемнона, но на самом деле это был двойник. В этом случае, чтобы обман удался, было недостаточно внешнего сходства eidolon с девушкой, он должен был обладать всеми качествами настоящего человека: это должна была быть другая Ифигения, как и в трагедии Еврипида eidolon, созданный Герой, стал двойником Елены.

Следовательно, термин допускает широкий спектр интерпретаций: он может проявляться как образ, повторяющий внешний вид человека, как материальный объект, сохраняющий некоторые черты образца (статуя, картина), или как самая настоящая копия. В этом случае видимость сопровождается другими элементами, которые отличают живого человека: движением