Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

450.000.000 <р.>

20 (вторн.)

Ходил в театр, все милы и крайне любезны, я даже удивился. Планы против Бенуа, «Король-олень» очень нравится. На будущей неделе собрание. Заходил и в «Звезду», против ожидания дали мне денег. Что-то делали, к чаю раннему была О. Н. Поехали на «Гробницу», погуляли по Невскому. Хорошо смотрели, хотя растянуто. Появление Вейдта богом и плач над мертвой любим<ой>, конечно, бесподобны. Юр. все ворчал, что мне темно и скользко идти. Но вернулся рано. Потом отправился в подвал и к Адмиралу. В подвале делали ему разные оммажи. Я лег довольно рано.

300.000.000 <р.>

21 (среда)

Чудесная весенняя погода. Утром визитировал Сториц<ын>, писал при нем. Пошел в Дом Ученых, выловил Франк<овского?> и зашел к грекам. Там Тука и Вл<адимир> Вл<адимирович>. Все забродило от весны. Но у меня заболела голова. К чаю Дмитриев пришел и вышел со мною, оставив Юр. с Капитаном. Встретил Королевича насчет вечера, все согласны. Планы. Радловы у Вл<адимира> Вл<адимировича> расспрашивали, что с нами. Чудесный вечер. Скучно ходить по издателям. У Кроленки очень задержался. Был парень с собаками: 2 кобеля и сука. Один все лез на нее, к соблазну барышень. А<лексей> Ф<илиппович> все еще ничего не имеет. Дома заходил еще Капитан и Нельдихен. Накурено. Господа вышли, я поел и лег. Юр. натащил вина и закусок. Хорошо, говорит, с Капитаном побродили. Весна вступает.

400.000.000 <р.>

22 (четверг)

Прелестный день, но грустно и побаливает голова, и ничего не делаю. Выбегал за папиросами. К чаю был Вагинов и Сторицын. На минуту обиженный Алексис. Дмит<риев> циркулирует по городу. Повестки о юбил<ее> Мейерхольда, о Союзе Писателей. Откуда денег. Юр. пишет и рисует. Накупил нем<ецких> книжек. Поздно пошли на «Менетир» с Вейдтом. На юбилей, кажется, хочет идти О. Н. Что же, и в подвал тоже? Я сразу вспомнил поведение в известном отношении и ложь Юр. и загрустил. Не знаю, как все выйдет, но какая-то мрачная весна этот год. А главное – неспособность полная к работе и увеличивающиеся долги.

23 (пятница)

Чудесная погода. Гулять бы без забот, любить, работать, но все мне надоело, да и как, с кем этим заниматься? Поплелся на Мильон<ную>. Макар поджидал меня. Ходил к Гайке, объяснял<ся> с Волынским. Встретил Миклашевских; вчера вернулся из Берлина22, особенный поклон и ласка от Тумаркиных. В театре был еще. Монахов вернулся. Тепло, я бродяжил. Юр. сидит мрачнее тучи, спрашивать нельзя, сердится, раздражается. Я обиделся страшно. Ну что же? Я не о благодарности говорю, а о простой человечности. Нельзя же жить с человеком как осужденному на казнь. Рисует уже опять что хочет, возобновил Оленькино красованье, сам ничего не хочет, теперь не верю, что не может. Вообще нельзя давать передышки. Играл я, пришел Влад, о делах, пил чай. Еще эту скуку взял я себе на голову. Юр. убежал, захватив с собою пирожные и бутылочку. Я правил редакцию. Наконец явилась и О. Н. со всею ерундою, «як котка». Сейчас же по приходе в театр помчались наверх, где сидели уже Анна Дм<итриевна>, Корнилий и Вл<адимир> Вл<адимирович>. Я остал<ся> внизу с Капитаном, тоже навязавшимся с нами. Масса была знакомых, так что О. Н. могла быть довольна. Спектакль вроде маскарада из «Пиквикского клуба» – глухая провинция. Особенно смешна была Мичурина <нрзб>23. Все сидели врозь. Мы втроем, А<нна> Дм<итриевна> с Корнилием, Вл<адимир> Вл<адимирович> с Серг<еем> Эрнестовичем. Кончили в 2 часа. Юр. и О. Н. отправились еще демонстрироваться в подвал, не думаю, чтобы к большому удовольствию Ал<ексея> Ник<олаевича>. Я же со Сторицын<ым> и Кронид<овной> отправ<ился> домой. Какая-то большая бестактность по отношению ко мне сделана. Не знаю, сознает ли это Юр. Впрочем, он мало чего соображает, или наоборот, слишком хорошо соображает и гнет свою линию.

200.000.000 <р.>

24 (субб.)

Превосходная погода. С утра прибегал Стор<ицын>. Он жуток иногда. Он даже с Дмитриева хотел стянуть деньги за Стуколкину. Может быть, положить этому предел? Вылезал к Гайке за билетами. Домой уже приехал, но все-таки голова заболела. Мне кажется, мясо было несвежее. Я иногда не могу есть мясо, оно мне падалью представляется. А тут еще Юр. стал возмущаться и резонировать, что я не даю ему жить и работать бессмысленными разговорами, опять на О. Н. свел, просил прощенья, бранился – вообще был в своем репертуаре. Ушел. Голова все сильнее болит. Вернулся с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Тот тих и ласков. Пришел и Алекс<ей> Ник<олаевич>. Потом Мовшензон с целым коробом немецких новостей. «Эме» иллюстрировал Мейб24. Вот так. Завалился спать. Оперетку отставил. Из-под подушки прощался с гостями. Попросил мамашу истопить печку. Ужасно болела голова. Еле встал поесть и все холодное.

25 (воскресенье)

Голова все еще не свежа. Прибегал Сторицын, чего-то болтал про вечер и деньги. Очень боялся, что на собрании разболится голова, но Бог миловал. Собрались старухи, куплетисты, жиденята и Боцяновский с Шишковым <?>. Удрал раньше. Без меня был пролетар какой-то, для журнала. Заходил Вл<адимир> Вл<адимирович>. К чаю Бор. Папаригопуло и Скрыдлов. Поджидая Сторицына, остался дома, но единственный раз, что я на него понадеялся, он меня и подвел. Читаю Клингера без памяти. Говорят, Юпитер на нас летит и послезавтра столкнемся25. По вечерам он виден: шар с золотым дождем. Не знаю, как все устроится.

26 (понедел.)

Так и не принес денег. Ходил к Мовшензону, видел каталог. Чудная, но холодная погода. Уборка. Выгнали нас гулять. Масса знакомых, встретили Сторицына, повеся нос бредет. С Капитаном прошлись. После чая вышел к Кроленке. Дела, планы. Сурков. Жалуется. Ни копейки. Высылка книг запрещена, действительно ужасно. Сегодня едет Ксендз, все расскажет, но могут ли они что сделать. В сумерках жаловался. Благовестили; скоро праздники. Прохладно. Пролетар без меня был26. Смотрели книги. Я читал Кайзера. Юр. плохо слушал, а Капитан ничего не соображает. Не могу есть мяса: будто падаль или человеческие ноги ем. Юр. сходил за сыром и пивом, но делу это мало помогло.

500.000.000 <р.>

(Вторн<ик>) 27

Холодновато. Вышли с Юр. к Вл<адимиру> Вл<адимировичу>. Тот уже одет, пьет чай. Юр. понравились картинки. Дома стал ссориться со мною из-за картинок. Я вообще сержусь на него за одну вещь, хотя пока и не говорю; он, смутно понимая это, злится, делает совсем не то, что мне нужно, и засчитывает это себе в заслугу. К чаю припер невероятный народ: Лисенко, Нельдихен, Старк и Сторицын, так что терялись Вл<адимир> Вл<адимирович> и Скрыдлов. Скребли кошки, что не