Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

зависящие от денег, для денег нужен я, для меня нужен Юр. в исправленном виде. Вот тут и поступай как знаешь. Заболела голова. Был на Николаевской. Вывешено об отсутствии авансов. Геркен щебетал. Дома даже лег. К чаю пришла О. Н. и Скрыдлов. Потом поехали к Радловым. Коротал <?> вечер. Сначала была одна Ан<на> Дм<итриевна>. Вова только что ушел. Был еще Смирнов и потом Корнилий. Звонил к Гордину. Мирно толковали, но все вышеуказанные обстоятельства действуют на меня удручительно, хотя, м<ожет> б<ыть>, больше принципиально, чем практически. Но <я?> вообще принципиальный и упрямый человек. Ехали обратно на каком-то спящем извозчике.

200.000 <р.>

6 (пятница)

Бегал в «Звезду», купил «Кэпстен»7. Но Юр. обиделся, зачем я не пошел в «Литературу». Я очень расстроился, что денег требовать он начинает, а сам палец о палец не стукнет и ничего не делает, чтобы было легче писать и жить. Прямо хоть уезжай. Ждали Гордина. Он явился с опозданием. Побежал еще к Ал<ексею> Ф<илипповичу>. У исповеди. Домой. У нас братья Папаригопуло и Скрыдлов. Юр. явился чем-то расстроенный и ушел на кухню писаться. Я еще вышел к Суркову. Денег ни копейки. Ответа никакого. Дал «Сети» с обложкой Альтмана8. Дома не помню, что делали. Юр., кажется, еще убегал, а м<ожет> б<ыть>, и нет. Утром заходил Вениг <?> от Князевых, будто весть из другого мира. Скромный немчик, из военных. У Юр. болела голова, конечно, для исправления. Опять пришлось его сонного насиловать, и сам он был, как манекен.

600.000.000 <р.>

7 (суббота)

С вечера болела голова. Опять в промежутках говорил с Юр. Говорит, что постарается. Плохо мое дело, если нужно стараться. Все выбегал он за разными покупками. Все как следует. Выходили побродить. Есть интересные книжки. О. Н. отказалась идти. Алекс<ей> Н<иколаевич> опоздал. Еле-еле поспели к крестному ходу, потом с Кронидовной пешком пошли на Петербургскую. Беспокойно, но скандалов консомольских <sic!> нет. Приятно было. Повар с нами сидел. Мадлена говорила тосты. Мальчишка и одна барышня напились. Возвращались на рассвете. Хорошо. Юр. мил, но покуда еще стараний не видно.

8 (воскресенье)

Сытновато. Долго Юр. ходил за папиросами и О. Н. Обедали. Явился Капитан. Тягостно что-то. Ходили к Покровским; никого нет. Больше никуда не хотел идти Юр., да и связаны были Скрыдловым. Вернулись. Начали одни чай пить. Пришел Нельдихен, Вагинов, Алек и Корнилий. Радловы у них разговлялись. Новый пиджачек у него. Сидел на диване, поджав ноги, и был мил. Остались, никуда не ходили. Я писал немного. Лег. Юр. лег спать и моментально заснул. Я думал выдержать характер, но не мог. Вставал, кашлял, зажигал лампу, писал – ничего не действовало. Наконец лег и к прежним насильственн<ым> приемам прибег. Юр. не забыл обещаний, но почему все это так насильственно.

9 (понедельник)

Не помню точно, что делал. Заходил к Ел<ене> Павл<овне> за чаем. Тихо, светло, пусто, девочка гуляет перед церковью. Явились [Нельдихен, Вагинов] Фролов, пока я спал, и Вову проспал, Скрыдлова. Пошли в кинематограф на «Богиню джунглей». Скучная история со зверьем9. На Невском много народа, но солнце в глаза. Юр. франтит в пальто. Писал утром об Островском10. Что-то беспокойное находит на меня, что, не знаю. Апатия и полная очевидность, что ничего не сделаю, не поспею, не только нового, но и того, что задумал давно, а между тем то, что одни все только подготовки. Где «Чудак», «Плутарх», «Вероника»11? О музыке подумать не смею. А мог бы. Большой ответ и грех. Даже поденной работы не могу исполнять.

10 (вторник)

Дописал об Островском и ходил в театр. Утром был Алапин12. Вечер с Юреневой и в Москву с Ахматовой13. В театре все какие-то ошпаренные. (Закрыто 22 т<еатра>.) Зашел и в «Литературу». Сологуб, Азов, Штрайх <?>, Федин. Персиц в Париже. Замятин полез христосоваться и вертел об эмоционализме. К чаю Скрыдлов и Сторицын. Был без меня и Вова, предупредив, что Вл<адимир> Вл<адимирович> придет сегодня ко мне или к А<нне> Дм<итриевне>. Чего он этим так обеспокоен, не знаю. Пошли. Шли по Тучковой набер<ежной>. Тихие места и незнакомые. Пришли первыми. 20 челов<ек>. Сначала было хорошо, сидел с Вл<адимиром> Вл<адимировичем> и Вовой. Потом пересидели. Головинская пела. Шли целой кучей. И Эрпштейн из страха шел с нами. Устали.

100.000.000 <р.>

11 (среда)

Утром отправился в «Литературу», где мне все и сделали. Но Юр. как-то не очень обрадовался, хотя и купил себе перчатки. Сторицын прикатил на каком-то собственнике и поехал со мною, я очень был недоволен этим. Стриженый, худенький Юр. побрел один. Сначала около часа сидели с собаками. Потом начали собираться домочадцы. Сестра, Мотя, доктор. Богемно и бестолково. Таскали даже в спальню. Была только водка. Японские собаки. Спешка как на пожар. Выкатились. Мотя держал извозч<ичью> лошадь под уздцы. Оперетка известна14, но Сторицын мне надоел ужасно. У Юр. вид: «Я никогда не завтракаю, сэр». Поехал к Алексею. Я плелся со Стор<ицыным> и переругивался. Кажется, я скоро все эти дела пошлю к черту. Есть не хочется.

1.200.000.000 <р.>

12 (четверг)

Никакого Алапина не пришло. Убрался рано. Явился Сторицын с рассуждениями. Хочет Орловой дурить голову мною, что я, мол, недоволен приемом. Противно это все. Юр. явился довольно рано, принес мне 2 оперетки. Ходил к О. Н., а я за чаем. Опять вышел. Я мало его вижу. Приходила переводчица, скромна и почтительна, но переводит неважно. Капитан. Вл<адимир> Вл<адимирович> не приходил. Никуда не ходили. Вечером поворчали, попили вина и хорошо легли. Как люблю я Юр.! И откуда мне такое счастье?

13 (пятница)

Писался. Сторицын с глупейшими докладами. J'en perds des <нрзб>[25]! Вышел побриться, купил вина. Юр. прочитал рассуждения, и поднялась обычная сцена. Юр. стучал кулаками, звал меня идиотом, враждебность необыкновенная. Пришел Дмитриев. Юр. все продолжал. Вышел. Вернув<шись>, продолжал и при брате Дмит<риева>, и при Скрыдлове, только неожиданно пришедшая О. Н. немного удержала. Злился невероятно. Опять ушел. Вернулся. Пошли к Евреиновой. Говорили. Я, оказыв<ается>, обкрадываю его мысли, выдаю за свои и все ему порчу15. Опять жалобы на скуку, неизвестность и т. д., мечты о другом городе. Потом просил прощенья и все сводил на истерику. Но говорит он всегда одно и то же. Как-то последняя связь рвется. Физической он тяготится, простая ему не нужна и скучна, а теперь и самая, казалось бы, прочная оказалась губительной и уничтоженной. Прямо хоть вешайся. Вот оно, предсказанное. У Иды Вл<адимировны> все честь-честью, ничего, приятно было.