Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Его дыхание коснулось моего рта. Теплое. Слегка влажное.

Я перестала дышать.

Вот сейчас.

Сейчас.

Я сама не заметила, как чуть приоткрыла губы.

Словно мое тело уже знало то, в чем сердце боялось признаться. И страстно желало этого.

Он был так близко, что еще одно движение — и все изменилось бы.

Все.

Его пальцы сжались на моей талии. Больно. Приятно. Я закрыла глаза. Ждала.

— Ваше сиятельство! — голос ударил по нам, как ведро ледяной воды. Резко. Грубо.

Герцог замер.

Я открыла глаза, чувствуя, как реальность возвращается.

К нам спешил слуга. Бледный, запыхавшийся, с письмом в руке. Он смотрел в пол, боясь поднять глаза.

Олвинд не сразу отпустил меня. Сначала герцог медленно выдохнул. Почти мне в губы. Горячий воздух обжег кожу.

И только потом его руки разжались. Медленно, неохотно.

Я тут же почувствовала холод. Пустоту там, где только что было его тепло.

Он отступил на шаг. Принял письмо из рук слуги, который переводил дух.

Сломал печать. Быстро. Резко. Пока он читал, я стояла рядом и пыталась привести дыхание в порядок. Пригладить выбившиеся волосы.

Глупое сердце все еще не понимало, что ничего не случилось. Что момент упущен. Оно все еще продолжало ждать. Стучало в ребра, требуя продолжения.

Герцог сложил письмо. Аккуратно. В карман. Лицо его стало спокойным. Слишком спокойным. Маска вернулась на место. Теперь он смотрел на меня иначе. Что-то изменилось, а я не могла понять, что именно.

— Мне нужно ненадолго отлучиться, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций.

— К-к-конечно, — ответила я. Мой голос прозвучал почти ровно, хотя внутри все дрожало.

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было что-то такое, от чего несостоявшийся поцелуй вдруг стал еще ощутимее. Еще болезненнее. Сожаление? О чем? О том, что он не успел?

— Вы хорошо держались сегодня. И с отчетами, и в седле, — улыбнулся герцог, пряча письмо в карман.

Я улыбнулась. Слабо и чуть-чуть разочарованно. Надо же, такой момент!

— Благодаря вам.

Он хотел что-то сказать. Я видела это по напряжению в его челюсти. По тому, как он сжал кулак, но так и не сказал.

Только взял мою руку, поднес к губам и поцеловал пальцы.

Как всегда.

Только теперь этот поцелуй показался почти мучительным. Потому что я уже знала, насколько близко были его губы. И насколько далеко они остались.

— До вечера, Ирьяна.

— До вечера, Олвинд.

Он ушел. Быстро. Шаги удалялись по гравию двора.

А я осталась стоять возле Счастливицы, чувствуя, как ветер из раскрытых дверей треплет выбившиеся из прически пряди. Лошадь тихо фыркнула, тыкаясь мне в плечо.

— Ничего, — прошептала я. — Это только начало! Все еще впереди! И быть может завтра он меня все-таки поцелует! Да, Счастливица?

Лошадь не понимала, о чем это я. Она просто хотела заслуженное яблоко. Но мне хотелось верить, что она тоже так считает.

Я коснулась пальцами губ. Они все еще горели. И улыбнулась так тихо, что, наверное, этого не заметил бы никто. Кроме меня.

Ничего.

В следующий раз.

Глава 80

Вечер тянулся удивительно медленно, словно время застряло в густом сиропе.

Я поймала себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же страницу романа о приключениях мореплавателей. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую кашу, а смысл ускользал, не успев закрепиться в сознании.

Перед внутренним взором снова и снова всплывал урок верховой езды. Пыль, взлетающая из-под копыт. Тепло его руки на моей талии. И его голос, низкий, вибрирующий где-то в груди: «Я не отрывал глаз».

От этого воспоминания внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. Глупое сердце начинало колотиться так, что отдавалось в висках.

Я резко захлопнула книгу. Переплет глухо стукнул о деревянную столешницу.

Нет. Так невозможно. Я превращаюсь в истеричную девочку, которая ждет принца.

Я подошла к окну. Сад уже утонул в густых синих сумерках. На дорожках зажглись фонари, их свет был тусклым, желтоватым, пробивающимся сквозь листву старых лип. Ветер лениво качал ветки, создавая причудливые тени на газоне, а где-то совсем далеко, в глубине парка, перекликались ночные птицы — тревожно и протяжно.

Сегодня всё было другим.

Сегодня я ждала его.

Я улыбнулась собственным мыслям и тут же смущенно покачала головой, чувствуя, как предательски горят щеки. Как быстро человек привыкает к теплу... Еще неделю назад я молилась только об одном — чтобы этот мужчина никогда не переступил порог моей спальни, чтобы он оставил меня в покое, в моем холодном одиночестве.

Теперь каждый шорох в коридоре заставлял меня вскидывать голову, надеясь увидеть темный силуэт в дверном проеме.

Дверь тихо скрипнула. Вошла Нора с подносом.

— Может быть, еще варенья, госпожа? Вишневого? В этом году оно получилось особенно вкусным!

— Нет, спасибо, Нора, — тепло улыбнулась я.

Горничная поставила чашку на столик и задержалась, изучая мое лицо. Ее взгляд был мягким, понимающим.

— Вы сегодня какая-то... другая.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было подобострастия. Только искренняя радость.

— Счастливая.

Я почувствовала, как жар приливает к лицу.

— Не говори глупостей, Нора. Просто день был насыщенным, — неловко оправдывалась я, понимая, как фальшиво и нервно это звучит.

— Простите, ваша светлость, — прошептала она.

Но улыбаться она не перестала. Подмигнув мне, словно мы были соучастницами какой-то тайны, она бесшумно вышла, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна.

Часы на каминной полке медленно, размеренно отбивали время. Механизм работал безупречно, равнодушно отмеряя секунды моей жизни.

Девять.

Потом половина десятого. Стрелка дрогнула и замерла.

Потом десять. Гулкий бой колокола разошелся по дому, эхом отдаваясь в пустых коридорах.

Он никогда не приходил настолько поздно. Обычно он появлялся вскоре после ужина, иногда просто чтобы проверить, все ли в порядке, иногда чтобы спросить о моих впечатлениях от дня.

Я попыталась убедить себя, что это из-за бумаг. Управляющие могли задержать его с отчетами. Потом придумала, что его вызвали в столицу по срочному делу. Потом — что он просто устал и решил отдохнуть в библиотеке.

Все причины звучали логично. Разумно. Взросло.

И ни одна не успокаивала. Внутри росло липкое, холодное беспокойство.

Я долго сидела в кресле, вглядываясь в догорающие угли. Что-то внутри требовало встать и прямо сейчас идти к нему. Но гордость, словно кость, встала поперек горла.

Нет. Я