Красные ночи - Генрик Цибульский

нас, и для вас. Если вы не позволите Тростянцу стать рассадником бандитизма, вы не столкнётесь с какой-либо угрозой с нашей стороны. Мы скорее придём к вам с музыкой, чем с винтовками...»

Фермеры стояли в ужасе. Они всё ещё ждали акта мести за сожжение наших деревень и убийство наших семей. С недоверием и радостью они приняли приказ вернуться домой. Уходя, я велел им повторять всё, что они здесь услышали, всем, кого они встретят. Они торжественно пообещали нам это.

Уже рассвело. Ветер разогнал тяжелые тучи. Солнце ярко и торжественно светило. Наша одежда парила на солнце, и мы переполнялись гордостью за свою победу. Мы снова шли по ржаным полям, которые теперь колыхались на солнце золотистой, тёплой волной. На опушке леса, в том же месте, где я разговаривал с солдатами, мы остановились, чтобы почтить память Эмерика минутой молчания. Я знал, что его смерть глубоко потрясла ребят.

Весь город Пшебраже вышел нас встретить. Все сочувствовали семье Корзеновских. Эмерик был их старшим сыном и опорой.

На следующий день состоялись его торжественные похороны с военными почестями. Около пяти тысяч человек сопровождали его в последний путь. Это было трогательное и незабываемое зрелище. За гробом несли груды венков и цветов, за ними следовал почётный караул. Священник Юзеф Щипта произнёс трогательную речь у могилы Эмерика. Был произведён салют. Все плакали. В своих слезах они выражали как скорбь по погибшему юноше, так и беспокойство о будущем.

Дело о предполагаемом шпионаже продолжало меня беспокоить, поэтому я вызвал командира первой роты.

«Ну что, Франек, как там наш Губала?»

«Он неплохой парень, хорошо себя проявил. Он храбрый и дисциплинированный. Я видел, как он шёл вперёд и сражался, как опытный солдат.»

Богдан Губала, один из самых отважных защитников Пшебраже

Я решил поговорить с Губалой. Когда он вошёл в кабинет, я сделал угрожающее лицо и спросил:

«Губала, ты знаешь, зачем я тебя вызвал?»

«Может, вы хотите вернуть мне пистолет?»

«Нет, у меня есть приказ расстрелять тебя!»

«Рас... расстрелять?!» — Губала вскочил с места. — «Командир, вы, наверное, шутите?!»

«Нет, Губала. Я не шучу. Я получил секретное сообщение, в котором мне донесли, что ты — немецкий шпион. Что ты на это скажешь?»

«Пан комендант, это какая-то ошибка, это подлая ложь!» — кричал смертельно бледный парень. — «Ведь я ещё ни разу в жизни не разговаривал ни с одним немцем!»

Только сейчас он осознал всю тяжесть подозрения, потому что вдруг закрыл лицо руками и начал плакать. Я был убеждён, что это не искусно сыгранная сцена.

Я подошёл к нему, положил ему руку на плечо и с волнением сказал:

«Ну, Губала, не унывай. Я знаю, что ты невиновен.»

Он поднял заплаканные глаза и смотрел на меня совершенно ошеломлённый, не понимая, что с ним происходит.

Я начал сожалеть, что подверг его такому тяжёлому испытанию.

«Этот совершенно непонятный для меня приказ поступил до твоего зачисления», — говорил я. — «Всё это время ты не знал, что над тобой висит угроза смерти и величайший позор, который может постигнуть солдата. Ещё с первого же разговора с тобой я почувствовал, что здесь что-то не так. Я верил тебе и продолжаю верить. Думаю, ты не подведёшь наше доверие. Вот твой пистолет, иди в четвёртую роту.»

Уже успокоившись, после многих заверений в своей лояльности, он вышел, стукнув каблуками.

И я никогда не разочаровался в Губале. Позже он стал одним из лучших солдат нашей отборной четвёртой роты. Он погиб в бою за Словатичи осенью 1943 года205.

Случай с Губалой стал для меня весьма поучительным примером. В наших исключительно сложных, запутанных условиях нужно было постоянно проявлять предельную осторожность при оценке людей. Любой незнакомец мог оказаться как врагом, так и другом. Методики оказались неэффективными и подводили. Часто единственным критерием оценки человека было первое впечатление, которое он производил на нас. А как легко тогда было ошибиться!

Тростянец уже не представлял для нас угрозы; но Тростянец был лишь одним из многих опорных пунктов националистов. Многочисленные и сильные банды пользовались открытой поддержкой части украинского населения и молчаливой благосклонностью немцев. Борьба только вступала в решающую фазу.

Падение Тростянец, однако, стало болезненным ударом и предупреждением для бандеровцев. Они осознали, что вот и закончилось время их безнаказанных грабежей среди беззащитного польского населения. Здесь, в Пшебраже, люди взялись за оружие и способны оказать решительное и вооружённое сопротивление.

Для жителей Пшебраже Тростянецкая операция имела огромное военное и психологическое значение. Она подняла людям дух, позволила им поверить в собственную силу, в возможность выживания.

Засада под Киверцами

Ближайшим городом, с которым мы поддерживали постоянную связь на протяжении всего периода обороны, были Киверцы. Неоценимые услуги нам оказывал госпиталь, которым руководил доктор Калужинский. В Киверцах у нас были свои информаторы в полиции. Из Киверцов мы, наконец, получали большие партии продовольствия, лекарств и всех предметов первой необходимости.

Движение между Киверцами и Пшебраже было, таким образом, значительным. Единственным средством передвижения была повозка, реже — велосипед. Двенадцать километров пути преодолевались с большим трудом. Местность находилась под постоянным наблюдением бандеровцев, а лесистая местность таила в себе много опасностей попасть в засаду.

Обычно мы передвигались по местности маршем с прикрытием. Повозки ехали медленно по середине дороги, а прикрытие, выдвинутое немного вперёд, шло по обеим сторонам по канавам или по краю леса. Миновав деревню Озеро, доходили до украинской деревни Сокиричи206. Здесь нужно было ещё больше усилить бдительность. Окрестности и сама деревня кишели бандеровцами. От Сокиричей до города оставалось ещё около четырёх километров, а близость города уже создавала некоторое видимое ощущение безопасности. Поэтому мы садились на повозки и мчались галопом по дороге, которая плавно спускалась к городу.

В пятницу, 16 июля, мы отправили в Киверцы шесть повозок за новым запасом оружия и боеприпасов. Поехали несколько солдат и оба моих заместителя: Францишек Житкевич и Альберт Василевский, а также мой брат Владек. Как обычно, миновав Сокиричи, все сели на повозки и помчались в сторону Киверцов. Примерно через два километра езды, в месте, где дорога входила в ущелье, поросшее густыми кустами орешника, с обеих сторон посыпались выстрелы, которым вторили взрывы гранат.

Возникла суматоха. Те, в кого не попали пули и осколки гранат, прыгали в канавы, но канавы не давали никакого укрытия. Бандиты стреляли сверху, наши были у них как на