Антипапы. Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана - Марио Приньяно

По крайней мере, таковы были намерения, потому что встреча в итоге не состоялась ни в Генуе, ни где-либо еще. Иннокентий VII осознавал, чем рискует, покидая Рим, для встречи, которая для него была гораздо бо́льшим шагом в неизвестность, чем для Бенедикта XIII. Во время своего короткого и забытого понтификата Иннокентий VII направил всю энергию на то, чтобы утвердить свою власть над городом, контролировать амбиции короля Неаполя Владислава Дураццо и раскрывать интриги и заговоры. Увязнув в этих делах, на запрос своего визави из Авиньона он ответил, что согласится, только если сначала тот отречется. А получив отказ, он вновь вернулся к своим распрям с римлянами.

Похоронив также Иннокентия VII в 1406 году, несгибаемый папа Лу́на попробовал обратиться к его преемнику Анджело Корреру, Григорию XII. Дело пошло чуть лучше. После лихорадочных консультаций оба решили встретиться в Савоне 1 ноября 1407 года. Христианская Европа ликовала. Возможно, момент настал? Но первоначальное волнение через несколько недель сменилось подозрительностью и скептицизмом. Савона — французская территория, подчиняющаяся Авиньону. Как Григорий XII мог попасть в такую ловушку? Венеция, родной город Коррера, Священная римская империя, Флоренция — все живо отговаривали его от встречи. Король Неаполя Владислав, одержимый мыслью о расширении французского влияния на полуострове, угрожал ударом. Племянники Григория, держа в голове все преимущества родственных связей с папой, противились любому соглашению где бы то ни было и с кем бы то ни было.

Нам стоит оценить усилия, которые, несмотря на тысячи препятствий и бесчисленные практические трудности, предпринял пожилой Коррер (ему было более 70 лет), чтобы отправиться сначала в Сиену, потом в Лукку. Когда он обосновался там в начале 1408 года, авиньонец уже давно прибыл в безопасную Савону. С этого момента переговоры о том, где организовать встречу, осложненные фактом, что никто из них не хотел встречаться не на своей территории, превратились в утомительную канитель, которая через некоторое время начала вызывать подозрения: не заключили ли соперники тайный договор, чтобы обоим остаться на своих местах? И снова инициативу взяла на себя Франция.

В Париже таинственный убийца герцога Орлеанского лишил папу Лу́на его главного союзника при дворе. И под влиянием герцога Бургундского, ярого противника арагонца и возможного заказчика убийства, Карл VI издал приказ-ультиматум, в котором сообщил двум contendentes de papatu[378], что, если до 24 мая они не придут к согласию, Франция вновь откажется от подчинения и объявит о нейтралитете. Как и в первый раз, последствия коснулись прежде всего авиньонского лагеря. Но судьбы обоих пап отныне переплелись, и французский ультиматум привел к всеобщим разрушительным последствиям.

Бенедикт XIII немедленно уехал из лигурийской местности в Портовенере под защиту короля Арагона Мартина I. Большинство кардиналов его покинули, но он также созвал собор в Перпиньяне, чтобы подтвердить виновность других и основания собственной законности. Григорий XII тоже созвал собор в Чивидале-дель-Фриули, но, отреагировав на новость, нарушил собственную клятву, данную при избрании, и назначил четырех новых кардиналов (среди которых был Габриэле Кондульмер, будущий Евгений IV). Почти все остальные, возмущенные случившимся, бросили его на произвол судьбы.

После 30 лет схизмы поздней весной 1408 года ситуация сложилась следующая: два папы в бегах и две группы разбежавшихся кардиналов, если можно так сказать, без главы. Что же было делать?

Via concilii[379]

С начала XIV века тема plenitudo potestatis[380] викария Христа и ее ограничений в определенных условиях обсуждалась самыми важными правоведами. Чаще всего они писали об этом в контексте борьбы предыдущих десятилетий и столетий между папством и империей. Эти теоретические разработки так никогда и не были воплощены на практике. По крайней мере, те, где речь шла о власти, которая в некоторых случаях может и даже должна преобладать над самим папой, — о соборе.

Самый радикальный из подобных мыслителей, Марсилий Падуанский, рассматривал управление церковью в перспективе собрания, согласно которой собор, представляющий universitas fidelium[381], воплощал в себе власть народа Божия и самого Иисуса Христа, верховного законодателя. Следовательно, собор непогрешим; и папа целиком и полностью ему подчиняется и правит до тех пор, пока пользуется его одобрением. У такой экстремальной теории было довольно много общего с тем, о чем проповедовали и писали два других (как бы сказали в XX веке) интеллектуала императора Людовика Баварского в его битве против Иоанна XXII: Михаил Чезенский и Бонаграция Бергамский.

Но еще до них, без намерения принять чью-то сторону, французский епископ Гийом Дюран Младший довел до крайности последствия максимы римского права, согласно которой «то, что в интересах всех, должно быть одобрено всеми» (quod omnes tangit ab omnibus approbari debet). Если перенести тезис на управление церковью, этот принцип предусматривал, что по вопросам, касающимся христианского мира в целом, например истины веры или реформы, папа должен подчиняться решениям собора. И поэтому Дюран желал, чтобы собор собирался в заранее установленный срок.

Все эти размышления исходили из допущения, что епископ Рима, хотя и облечен божественной миссией, может ошибаться, как и любой другой человек. И кто может судить за его возможную ошибку? И снова — собор. Даже во времена Иннокентия III, папы, который, как никто другой, теоретизировал и практиковал plenitudo potestatis викария Христа, задавались вопросом, как вести себя в случае, который часто встречался в прошлом: папа был упрямым грешником или заблуждался в положениях веры. Каноническое право, которое начало формироваться именно в первые десятилетия XIII века, не давало удовлетворительных ответов. Последовавшая дискуссия приняла твердый принцип, что никакому папе не дозволено ставить под сомнение истины, провозглашенные вселенским собором. А тот, кто это делает, впадает в ересь.

Но речь шла скорее о размышлениях в ограниченном кругу, в некотором смысле защищенном курией. Со временем и с обострением конфликта между папством и империей в XIII–XIV веках дискуссия расширилась и распространилась, предоставляя полезный материал для политической полемики. Так случилось с Марсилием Падуанским и его воинствующим антипапизмом, но также — и с Иоанном Парижским, который во время эпического столкновения короля Франции Филиппа Красивого с Бонифацием VIII утверждал, что папа — только управляющий материальным и духовным имуществом церкви. И если он окажется неисправимым грешником, а именно fide devius[382] (еретиком), или даже просто плохим управителем того, что ему было доверено, этот папа должен быть низложен. Подобную обязанность обычно возлагали на собор, но, по мнению Иоанна Парижского, ее могла исполнить и коллегия кардиналов.

Это