Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

флоте, и что мне дальше делать? Можно, я приду к вам работать фотокорреспондентом? Папа Коля грустно на меня посмотрел: «У меня тут три фотокора, и никого из них я выгнать не могу, хотя и очень хочется. Знаешь что? Пиши больше, писать вечно некому». Вот с тех пор я и пишу уже лет сорок. Вы думаете, по зову души? Ничего подобного. По зову души пишут графоманы. Я пишу, потому что все остальное – гораздо более монотонное и утомительное занятие. А тут, осваивая окружающую действительность, есть шанс прожить несколько жизней – вместе со всеми этими людьми, самыми разными, самых разных занятий и талантов.

Как гораздо позже сказал один малоизвестный, но влиятельный русский философ Слава Булавин: «Задача журналиста – опошление действительности». В слове «опошление» нет ничего негативного. Это просто максимальное смягчение в глазах читателя окружающей действительности. Не каждый может пережить реальность. Вот поэтому мы вам рассказываем сказки той или иной степени достоверности. Типа из милосердия.

На пункте сбора призывников жена заплакала. Она никогда не видела меня лысым. Девушек это шокирует. Стояла прекрасная осень.

На Камчатке всегда стоит прекрасная осень, пока не настает прекрасная зима. С летом как-то не складывалось, потому что в лесу снег лежал еще в июне. Местами. Будем считать, что вместо лета была длинная весна. Самое лучшее в этом было то, что начинали таять те гигантские сугробы, которых вы теперь лишены. Текут ручейки, начинают петь птицы. Черта с два. Это были не ручейки, это были реки. И мы развлекались тем, что делали запруды. Непонятно, зачем делать запруду, если у тебя нет электрогенератора для электростанции, но это было лучшее время года на Камчатке. И запах весны. Просто какой-то животный запах. Когда я перестал слышать этот запах весны, то сразу понял – детство закончилось. Взрослому человеку не понять запаха камчатской весны. Минутка Пришвина закончена.

Взрослому человеку после пяти лет в институте идти в учебную часть (сокращенно «учебка») и смешно, и грустно. Смешно, потому что, так или иначе, картинки Йозефа Лады, оказывается, вечны, как и бравый солдат. Даже если это морская учебка.

Заходишь в кубрик, а там какие-то подростки-переростки из «молодых» да парочка старослужащих, которые учились в пятом классе, когда по тебе уже отзвонил школьный колокол. И корчат из себя «дедов». Как на это можно смотреть без смеха? А грустно, потому что они какие-то колхозные дебилы, а стало быть, качество человеческого материала на флоте катастрофически падает. А еще они бездарно бренчат на гитаре. Пришлось показывать нормальные аккорды молодежи. Но надо было решить, чем тут заниматься. Не сидеть же по вечерам на койке, слушая разговоры людей, чей жизненный опыт, так скажем, – ограничен. Чисто по биологическим причинам. «В наше время»ТМ было принято считать, что служба в армии воспитывает. Но как показывает многолетняя практика призыва без реальных боевых действий, призывники не получают ничего, кроме легкого отупения и привычки к тому, что за тебя кто-то думает. Потому что за тебя все равно никто не думает. А тот, кто должен, считает, что кто-то думает за него. Призывная армия без войны – так себе институция.

Ну, скажем, я провел в воинских частях всю жизнь с младенчества, и я не испытываю никакого шока от устройства армии. А вот эти призывники, которые совсем молодые, они, конечно, впадают в некоторый ступор. При этом мне никогда не нравилось, что может так оказаться, что тобой командует какой-то молодой дебил из деревни на окраине областного центра. И дело не в понтах, а в потенциальном количестве дурацких приказов.

Естественно, все ходили в наряды. Например, на камбуз мыть посуду. И тут я понял, что на камбузе мыть посуду – отличное занятие. Вместо того чтобы бессмысленно пялиться в телеэкран с программой «Время» и вести не менее бессмысленные разговоры со школотой. Обычно наряд вне очереди – это такое наказание, а я сам шел. Потому что как-то дома с детства привык мыть посуду и считаю это занятие очень медитативным. Много о чем можно поразмыслить, пока моешь посуду. А в армии посуды – мыть не перемыть. Конечно, дальнейшее появление в русском быту посудомоечных машин спасло много семей, но разрушило интеллектуальную жизнь нации. Результаты мы уже давно наблюдаем.

Я даже сейчас, при наличии автоматизации, часто просто мою посуду – всю, что под руку попадется. Это значит, что мне надо подумать над тяжелым и ответственным текстом. Жена, конечно, удивляется. Еще один способ разгрузки психики и концентрации – игра на любом музыкальном инструменте, особенно где нужна мелкая моторика. Барабаны не предлагать.

Но на каком-то наряде меня запалил командир – типа, а что это вы слишком часто ходите на камбуз мыть посуду – не «деды» ли борзеют? Да нет, сам. А что? Тогда командир придумал мне более интеллектуальное занятие – разобрать местную библиотеку.

Действительно, не давать же дембелям аккорд в библиотеке. Их было всего два и, по-моему, ни один из них не умел толком читать. А молодых, которых учили в учебке, – что с них взять? Они находились в процессе смены жизненной парадигмы и, похоже, от этого тоже утратили когнитивные способности.

Удивительная вещь книги. Единственное, что останется от человеческого ума, когда вам наконец отключат свет. Мы-то до этого не доживем. Но к этому моменту уже никто не сможет понять, с какой стороны начинать листать страницы.

Я уже рассказывал, что мы всегда переезжали из одной части в другую с одними только книгами. Я помню этот морской брезентовый мешок. С тех пор я понимаю вес, который имеют книги в жизни человека. Но в библиотеке камчатской морской учебки я убедился, как быстро книги в забвении превращаются в помойку. Особенно если влажно. Но это был хороший вариант службы. Тем более, когда я среди диких завалов начал находить тома из полного собрания сочинений Салтыкова-Щедрина года эдак 1965-го. Во-первых, наконец нашлось время прочесть то из М. Е., до чего еще не дошли руки. А потом я понял, что собрания никакого тут нет, оно практически погибло где-то в боях с местными интеллектуалами, а есть совершенно разрозненные рандомные тома. Которые не было смысла оставлять тут умирать. Так что, когда настал час «Х», я так с ними и переехал на место службы. И много-много радости детишкам принесла.

Слышишь, в роще зазвучали

Песни соловья;

Звуки их, полны печали,

Молят за меня…

Так пели и вздыхали мы